Карта сайта RSS Facebook Twitter Youtube Instagram VKontakte Odnoklassniki

Ограниченный контингент людей чести и долга

Воспоминания Героя Советского Союза генерал-полковника Бориса Громова,
командующего 40-й армией в 1987-1989 гг.

Фото Леонида Якутина

Когда в глаза посмотришь памяти…

Великая Отечественная война длилась четыре года. Однако для того, чтобы написать ее полную, а главное, подлинную историю, исследователям, создается впечатление, не хватило и десятилетий. Наверное, не меньше потребуется времени и для анализа действий 40-й армии на территории Афганистана, которые продолжались более 9 лет.

Очевидно и другое — интерес к событиям афганской войны с годами не ослабевает.

Я по-прежнему внимательно слежу за публикациями о 40-й армии и довольно часто ловлю себя на мысли, что подготовлены они людьми в большей степени пристрастными, чем компетентными. Наверное, правду об афганской войне и о мужестве советских солдат никто, кроме воевавших там, так и не расскажет.

У меня в Афганистан было три командировки. Они не были короткими — в общей сложности 5,5 лет. Думаю, это достаточный срок, чтобы иметь свое мнение о событиях, там происходивших. О том времени в моей судьбе вспоминать и легко, и трудно. Легко потому, что пусть и прошел уже не один десяток лет, но впечатления и чувства по-прежнему живы и все так же разгоняют сердце, многое помнится до мельчайших деталей и физических ощущений. Трудно потому, что столько всего было, и теперь даже и не знаешь, какое событие, какой фрагмент той жизни выхватить крупным планом...

Назначение

В 1979 г. я был начальником штаба дивизии на Северном Кавказе. Афганистан занимал в моей жизни такое же место, как и в жизни других людей. Телерепортажи оттуда для меня стояли в ряду многих передаваемых из-за рубежа сообщений о том, что делается в мире, и особого внимания на происходящие там события я не обращал.

Фамилии Тараки, Амина и других политических деятелей Афганистана ровным счетом мне ничего не говорили, хотя звучали все чаще. Уверен, что старшие офицеры и генералы, служившие тогда в приграничных с Афганистаном районах, наблюдали за тем, что происходит на противоположном берегу Амударьи, с профессиональной точки зрения более пристально. Я же, видя на экране телевизора смуглые лица и беззаботных афганских ребятишек, завидовал обилию солнца и, чертыхаясь, вспоминал, что у нас-то на дворе декабрьская слякоть и дождь со снегом.

Мне хватало забот начальника штаба дивизии. Службе я отдавал едва ли не весь день. Словом, тогда мне было не до Афганистана. В то время я еще не знал, что стремительно развивающаяся ситуация в Афганистане не только определит в какой-то мере мою судьбу, но и незаживающей рваной раной останется в памяти сотен тысяч наших соотечественников.

28 декабря я вместе с несколькими офицерами и генералами возвращался из штаба округа после традиционного подведения итогов за год. Пока летели из Ростова-на-Дону, обменивались новостями, которые удалось узнать. Кто-то сказал, что минувшей ночью наши войска пересекли границу и ступили на территорию Афганистана. Видимо, образована еще одна группа наших войск за границей. Как всегда в таких случаях, причины ввода войск обозначались расплывчато: оказание помощи народу дружественной страны в отражении нападения извне и защита собственных южных рубежей. Новость эта ни меня, ни других офицеров не удивила. Вполне вероятно, что для ввода войск есть все основания. Впрочем, кто из летевших тогда в нашем самолете об этом знал? Не могу сказать почему, но какое-то шестое чувство подсказывало, что уж кому-кому, а мне не миновать службы в этом самом Ограниченном контингенте.

Наступил 1980 год. Печать, радио, телевидение регулярно рассказывали об изменениях, происходивших после ввода советских войск. Тогда я задавался вопросом: надолго ли все это? Ответа не знал никто. Не каждый командующий войсками округа имел представление о составе и задачах Ограниченного контингента советских войск (ОКСВ) в Афганистане, не говоря уже об офицерах дивизионного звена. В такой ситуации приходилось довольствоваться лишь обрывками фраз радиоголосов «из-за бугра» и слухами. До Майкопа, где я в то время служил, начали доходить сведения о первых погибших в Афганистане и о зверствах бандформирований по отношению к нашим солдатам.

16 января я готовился к проведению двухдневных учений, которые должны были начаться ранним утром следующего дня. Около 5 часов вечера мне позвонил командир корпуса. Он сухо сказал, что Министр обороны подписал приказ, согласно которому я назначен начальником штаба дивизии, находящейся сейчас в Кабуле. Через четыре дня мне надлежит быть в штабе Туркестанского военного округа (ТуркВО) и затем из Ташкента улететь в Афганистан. «Действуй. Успеха», — добавил он и положил трубку.

Короткий разговор с командиром корпуса был для меня настолько неожиданным, что я даже не поинтересовался, чем вызвано мое новое назначение.

Вечером, вернувшись домой, сказал жене о своей командировке. Я не знал, когда вернусь обратно — через месяц или через полгода. Ехать нужно было без семьи, а это все жены военных воспринимают, наверное, одинаково.

Начались сборы. Через три дня все было готово — получился один чемодан. Даже не успев толком попрощаться с друзьями, как это принято, я улетел.

В Ташкенте была настоящая зима. Через три часа после приземления в аэропорту я уже находился в кабинете командующего войсками Туркестанского военного округа генерал-полковника Юрия Павловича Максимова. Он спокойно и неторопливо начал мне рассказывать о предстоящей службе в Афганистане. Судя по разговору, он обладал твердостью, интеллигентностью и ясным умом. Пожалуй, я впервые почувствовал в начальнике такого уровня уважение к офицерам, заботу о них и даже теплоту. По-моему, это очень важно для человека, уезжающего в неизвестность.

За день, проведенный в штабе округа, я попытался побольше узнать о своей новой дивизии и положении в Демократической Республике Афганистан (ДРА). Так ничего и не выяснив, понял только одно: в Афганистане трудно, служба там совсем не такая, как в Союзе. В кабинетах и коридорах штаба округа со мной разговаривали так, как будто видели в последний раз. Хотя никто об этом напрямую не говорил, чувствовалось, что очень скоро ожидаются потери людей и боевой техники. Значит, придется воевать.

Все, что касалось Афганистана, я невольно воспринимал как что-то среднее между двумя понятиями — жизни и смерти. Ночью, перед вылетом в Кабул, решил прогуляться по городу. Ходил по улицам, смотрел на дома, встречался с поздними прохожими. Вспомнил о страшном землетрясении, которое произошло здесь несколько лет назад. Тогда первыми начали разгребать завалы военные. Попытался представить, как действовал бы в подобной ситуации, и не смог – мыслями я уже был в Афганистане.

Ташкент — Кабул

Следующим утром я вылетел в Кабул. Первый полет на войну незабываем. Военный аэродром, который впоследствии принял на себя основную нагрузку по созданию воздушного моста между воюющим Афганистаном и нашей страной, находится недалеко от Ташкента. Наша автомашина вырулила прямо на летное поле, где возле заправленного и готового к полету самолета стояло около 20 офицеров. Почти все были вооружены пистолетами и автоматами. Лишь некоторые, в том числе и я, летели к новому месту службы и поэтому были без оружия. На полевой форме ни у кого не было видно знаков различия. Я же вышел из машины в шинели с полковничьими погонами и папахе. Сразу поняв нелепость своего вида, я скрытно, насколько это было возможно, надел вместо папахи шапку. Знали бы эти люди, что в моем большом чемодане лежит еще и парадная форма…

Загранпаспортов и виз ни у кого не было, в Афганистан улетали по спискам. В неразберихе, которая неизбежна на первых порах, это было очень удобно. Во-первых, в самолет не сядет никто посторонний, во-вторых, если в воздухе произойдет катастрофа, то по спискам, один экземпляр которых всегда остается на земле, быстро можно установить фамилии погибших. Кстати, такой порядок и сегодня строго соблюдается в войсках при переброске их внутри страны по воздуху. Посписочная практика отправки в Афганистан существовала примерно до апреля. Позже военнослужащие пересекали государственную границу СССР, соблюдая все действующие международные правила.

Я впервые летел на специальном санитарном самолете Ил-18, где вместо привычных сидений и кресел были лишь медицинские носилки. Почти все молчали, редкие фразы заглушал шум двигателей. Некоторые дремали. Через 1,5 часа наш самолет приземлился в Баграме. Здесь, в 60 км севернее Кабула, располагалась, как я узнал позднее, самая крупная авиационная база ВВС ДРА. Позже этот аэродром в качестве основного использовался и летчиками 40-й армии.

В Баграме наш самолет должен был стоять не больше часа. Война нас встретила сразу возле трапа — еще не выйдя из самолета, мы услышали интенсивную автоматную и пулеметную стрельбу, которая велась совсем рядом с аэродромом. Узнать о причине перестрелки было не у кого. Я начал осматриваться вокруг в надежде найти хоть какое-нибудь укрытие на случай нападения — ближайшее здание находилось примерно в километре от нас. Стрельба тем временем то утихала, то набирала силу вновь. Послышались разрывы ручных гранат. Меня мучили неопределенность и сознание полной беззащитности: на несколько человек, которым предстояло лететь дальше, осталось четыре пистолета и автомат.

Вскоре вернулись летчики, ходившие за разрешением на продолжение полета. Они сказали, что «добро» на Кабул нашему самолету сегодня не дали и ночевать придется здесь. «Этой ночью неподалеку отсюда, — добавил штурман, — душманы вырезали весь экипаж радиостанции».

С наступлением сумерек, чтобы отделаться от первых впечатлений, я решил побродить по аэродрому. Не получилось: отойдя от самолета метров 300, увидел табличку, предупреждавшую о том, что дальше установлены мины. Вернувшись, спросил у командира экипажа, где можно переночевать. Добираться до какой-нибудь из наших частей, которые должны быть расположены неподалеку, не хотелось, да и где их найдешь. Кроме того, нам в любой момент завтра могли разрешить вылет. Симпатичный высокий офицер кивнул головой в сторону носилок:

— Лучше всего в самолете. Но заранее предупреждаю — от холода и шинель не спасет.

Самолет, действительно, очень быстро остыл. У летчиков нашлись подушка и одеяло. Не раздеваясь, прямо в шинели, сапогах и шапке я лег и попытался уснуть. Из головы не выходили мысли о том, что будет завтра.

Часа через два я задремал и сразу же услышал, как кто-то настойчиво, поднимая то одного, то другого, называет мою фамилию. Оказалось, что командир дивизии, узнав о задержке самолета, прислал за мной из Кабула бронетранспортер (БТР).

Я мельком глянул на часы и едва не выругался: БТР без сопровождения ночью в горах — цель, о которой можно только мечтать. Приказал доложить комдиву, что прилечу утром.

После этого сон сняло, как рукой, к тому же стрельба на окраине аэродрома после небольшого затишья возобновилась. Я прекрасно понимал, что, не поехав вместе с присланным за мной капитаном, дал повод для разговоров если не о своей трусости, то, во всяком случае, о нерешительности. Все-таки, мне кажется, я поступил правильно — рисковать было незачем. За все последующие 5,5 лет пребывания в Афганистане я старался не делать опрометчивых шагов и не принимать сиюминутных решений, которые представляли бы риск для жизни моих подчиненных, да и для меня самого.

В первую ночь в Афганистане я так и не уснул. Постоянно донимал холод, стрельба была слышна то на одной окраине аэродрома, то на другой. Время до рассвета показалось вечностью. Вечером я не заметил гор, которые со всех сторон окружали Баграмский аэродром. Утром, выйдя из самолета, я был поражен их великолепием. Освещенные восходящим солнцем, они выглядели потрясающе. Это одно из самых сильных моих афганских впечатлений — вековые, все в снегу, горы, непривычно чистый воздух, спокойствие и утренняя тишина. Сами собой забылись тревоги и бессонная ночь. Хотелось дышать и, несмотря ни на что, радоваться жизни.

Вернулся командир экипажа и сказал, что нам, наконец, разрешили взлет. Долго прогревали двигатели, но сдвинуться с места так и не смогли — за ночь шасси намертво примерзли к бетону. Подшучивая над собой, мы опять оказались на летном поле и всем, что попалось под руку, начали помогать летчикам очищать резину ото льда. Минут через 40 все-таки взлетели.

Вскоре мы увидели под собой Кабул. Разорванный на несколько частей, он был буквально зажат горами. Экипажу потребовалось немалое мастерство, чтобы посадить самолет на аэродром, расположенный в черте города.

Меня встретил командир комендантской роты. Сразу же поехали в штаб 40-й армии. По дороге с интересом всматривался в незнакомый город. Вдоль улиц в основном стояли невзрачные одноэтажные дома, изредка попадались роскошные виллы и особняки. Бойкая торговля шла повсюду. Продавцы разложили свой товар прямо на земле и на восточный манер зазывали прохожих.

Бросились в глаза дети, многие из которых были обуты в калоши прямо на босу ногу. Они словно и не замечали, что ходят по снегу. На первый взгляд казалось, что в городе вообще не действуют правила дорожного движения. Дважды мы чуть не попали в аварию — сначала едва не столкнулись с «тойотой», в кузове которой сидело человек шесть, затем с самосвалом, где, почти вплотную прижавшись друг к другу, ехало не меньше полусотни крестьян.

Поколесив по Кабулу, мы оказались возле дворца Амина. Во время декабрьских боев роскошное трехэтажное здание значительно пострадало. Пока наши солдаты восстанавливали сам дворец и небольшой двухэтажный особнячок, где позже разместился узел связи, штаб армии расположился в нескольких командно-штабных машинах и палатках у подножия искусственного холма, на котором высилась правительственная резиденция. Если не считать дискомфорта почти полевой жизни, это было очень удобно: министерство обороны Афганистана находилось здесь же, в Даруламане, в пяти минутах езды на машине.

Система охраны командования Ограниченного контингента постоянно совершенствовалась. Сначала она состояла из нескольких постов на бронетехнике. Однако уже во время первых нападений душманов на штаб 40-й армии, которые произошли в марте, выяснилось, что командование и средства связи практически не защищены. Многое пришлось пересмотреть. По очень большому периметру установили управляемые минные поля и разместили небольшие, но хорошо укрепленные гарнизоны. Была продумана система наблюдательных пунктов. Вся охрана состояла из нескольких колец — внешнего, целиком опоясывавшего территорию штаба ОКСВ, и нескольких внутренних, расположенных непосредственно возле каждого здания и объекта.

При въезде на территорию штаба ОКСВ у нас внимательно проверили документы. Перед тем как оказаться возле штабного вагончика командующего 40-й армией генерал-лейтенанта Юрия Владимировича Тухаринова, я попросил сопровождавшего меня офицера показать, где можно побриться.

Кабинет Тухаринова был буквально завален картами — они висели на стенах и лежали на столах. Воспаленные глаза выдавали командующего, чувствовалось, что спит он урывками, от случая к случаю.

Генерал Тухаринов — человек запоминающийся. Высокий и стройный в молодости, к 50 годам он несколько ссутулился. В то время, когда я с ним познакомился, он был худощав и внешне чем-то напоминал Дон Кихота.

Первый разговор с командармом закончился неожиданно. Он вдруг начал меня отчитывать за то, что командир комендантской роты, встретивший меня в аэропорту, слишком увлекается спиртным. Я, признаться, несколько опешил и хотел было возразить – ведь в дивизии я не провел еще ни одной минуты. Но подумал, что командующий по-своему прав. Позже я несколько раз вспоминал этот разговор и мысленно благодарил генерала Тухаринова за то, что он сразу же «приземлил» меня.

Возвращаясь к машине, посмотрел на своего сопровождавшего. Капитан даже не подозревал, что я уже знаю о его недостатках. Через неделю я отправил этого командира роты обратно в Союз.

Генерал Тухаринов возглавлял 40-ю армию в очень сложный период ее становления, когда офицеры еще только привыкали к тому, что действовать придется в реальной боевой обстановке. Ему необходимо было практически на голом месте создать и заставить четко работать сложнейший механизм управления войсками.

Тухаринов пробыл в Афганистане до июня. К тому времени мы уже вели активные боевые действия, и мне не раз приходилось с ним сталкиваться. На свои первые «боевые» в марте я ушел именно по его приказу. Много хлопот нам доставляли бандформирования в Майданшахре, это примерно в 7 км к западу от Кабула. Оттуда постоянно велся обстрел штаба 40-й армии и всей юго-западной окраины города. Тухаринов как командующий одновременно руководил сразу несколькими операциями и очень жестко контролировал действия каждого командира. Порой он вникал в такие детали, которые командующему были абсолютно не нужны. Скажем, только вошли в Майданшахр, и в самый разгар организаторской работы: «Вас к аппарату. Командующий». Обычными докладами он никогда не был удовлетворен.

— Ну-ка, давай по карте: где огневые позиции артиллерии? Где будет первая рота, вторая?

Приходилось передавать все координаты. Сначала офицеры немного возмущались такой опекой, но позже, привыкнув, стали заранее готовить для него подробные доклады.

Действуя таким образом, генерал Тухаринов поступал совершенно правильно: в противном случае наши потери с самого начала увеличились бы многократно.

Штаб 108-й дивизии, куда я был назначен, находился на противоположной от штаба армии окраине Кабула. За время службы в Союзе я привык к тому, что любой штаб, а уж дивизии тем более, должен, как говорится, блестеть. Здесь же, кроме нескольких старых палаток и машин, разбросанных в очень неудобном месте, на склоне горы, ничего не было.

Командир дивизии с несколькими заместителями жили в кунгах, которые обычно крепятся на грузовых машинах. Они были оборудованы специальной связью. Остальные офицеры — в палатках. В одной из них поселился и я.

Дров не было, поэтому буржуйки топили соляркой. По утрам страшно было на себя смотреть в зеркало, сразу же начинали отмываться от ночной копоти.

Первые 3-4 месяца ели в основном консервы. Если колонне удавалось привезти, скажем, мясо из Термеза, а шла она долго, недели полторы, это становилось настоящим праздником. В нескольких палатках были поставлены столы для старших офицеров, младших и солдат. Питались из одного котла, варили всем одинаково.

Дивизией командовал полковник Валерий Иванович Миронов. Мы с ним вместе учились еще в суворовском училище. Друг друга знали давно и всегда понимали с полуслова. Когда встретились в Кабуле, наши объятия были более чем крепкие.

Он-то и рассказал мне в общих чертах о том, как проходил ввод наших войск в Афганистан. Оказалось, что готовились к нему долго, почти год. Несколько раз проводилось отмобилизование войск Туркестанского округа, а 5-я дивизия в Кушке и 108-я в Термезе приводились в состояние повышенной боевой готовности. По планам военного времени действовали и части обеспечения, непосредственно подчиненные штабу округа, — артиллеристы, саперы, связисты, разведчики. В действие приходил огромный механизм одного из крупнейших военных округов. Каждый раз из запаса призывали несколько тысяч человек. Причем людей в частях держали значительно дольше положенного времени, что нередко вызывало возмущение с их стороны. Затем их распускали. Внезапно операция повторялась. И так — несколько раз.

В ноябре было проведено очередное отмобилизование. В боевой готовности части находились дольше обычного. В ночь с 25 на 26 декабря поступил приказ на переход государственной границы. За несколько дней до ввода войск с несколькими офицерами под строжайшим секретом были проведены специальные занятия. Для ознакомления с местностью командиры дивизий ночью на машинах и вертолетах пересекали границу, углублялись на территорию Афганистана и смотрели дороги, по которым пойдут части. Сама операция была проведена стремительно — 108-я и 5-я мотострелковые дивизии вышли в направлениях от Термеза и Кушки, 103-я десантная — по воздуху.

В конце декабря 1979 г. в Афганистан вошли военнослужащие, в основном призванные из запаса. Такое парадоксальное решение было принято, на мой взгляд, по нескольким причинам. Для создания Ограниченного контингента требовалось огромное количество солдат срочной службы, прапорщиков и офицеров, которых в Туркестанском военном округе и так не хватало.

Призванные из запаса солдаты и офицеры показали себя в Афганистане с самой лучшей стороны. Все они были зрелого возраста, многие уже имели семьи, детей. Запасники были опытнее молодых солдат и прекрасно понимали, что попали не на учения, а оказались в очень серьезной обстановке. Мы были уверены, что никто из них, скажем, не уснет на посту и не уйдет из своей части.

Первые удары по 40-й армии были отодвинуты по времени, и оппозиция нанесла их лишь ранней весной 1980-го. Афганцы очень тепло встречали наши первые колонны. Общение советских таджиков и узбеков с местным населением завязывалось повсюду. Как могли, они объясняли, что пришли в Афганистан не воевать. И им верили.

Последние из запасников застали начавшиеся нападения на машины, засады и перестрелки. В начале февраля душманы в упор расстреляли одну из патрульных машин, которая контролировала небольшой участок дороги в окрестностях Кабула. 10 солдат в кузове, водитель и офицер – все они были призваны из запаса на несколько недель — погибли.

Возвращались домой запасники с радостью. Самые последние из них провели в Афганистане не больше 2 месяцев. Это был самый спокойный период за все время нашего там пребывания.

Жаркая зима 80-го

Январь 1980 г. прошел для 40-й армии относительно спокойно. С начала года под контролем Ограниченного контингента советских войск находились все крупные города Афганистана, где расположились наши гарнизоны, и основные дороги страны: Термез — перевал Саланг — Кабул, Джелалабад — Гардез на восточном направлении и Кушка — Герат — Шинданд — Кандагар на западном.

Однако уже в конце месяца тучи начали сгущаться. Одной из причин этого стала активная антисоветская пропаганда, которая умело велась среди всего населения Афганистана. В каждом кишлаке и маленьком городе людей настраивали против нас. Кабул тоже не был для оппозиции закрытой территорией, несмотря на то, что здесь находилось революционное правительство. Больше того, именно в столице с антисоветскими настроениями приходилось сталкиваться особенно часто.

Пропаганда против «неверных» оказалась весьма эффективной: в двадцатых числах января советские войска подверглись первым, правда нерегулярным и не очень интенсивным, обстрелам. Эйфория, в которой пребывало афганское руководство, и надежда на то, что революция будет поддержана народом, а с вводом советских войск станет необратимой, оказались недолгими.

В конце 1979 г. мы оказались в совершенно неизвестной для большинства из нас стране. Потребовалось немало времени, чтобы разобраться, например, в национальных хитросплетениях. Принято считать, что Афганистан населен, прежде всего, пуштунскими племенами, которые кочуют по всей территории страны, за исключением северных и западных районов. Пуштуны являются основной частью населения Афганистана, которое, по различным оценкам, колеблется от 17 до 19 млн человек. Более точными цифрами, по-моему, сегодня вряд ли кто-нибудь располагает — последняя перепись населения здесь проводилась лет 100 назад, а сегодня сделать это практически невозможно.

Пуштунские племена, живущие южнее хребта Гиндукуш, который разделил страну пополам, всегда оказывали заметное влияние на положение в Афганистане. Именно пуштуны со временем возглавили оппозицию и ее вооруженные формирования. По нашим оценкам, каждый третий моджахед, воевавший против 40-й армии, был пуштуном.

Вооруженные столкновения начались в последних числах января и с каждой неделей становились все более ожесточенными.

Давление оппозиции привело к тому, что 20 февраля в Кабуле вспыхнуло восстание. Внезапно все гарнизоны, находившиеся в столице и вокруг города, были полностью заблокированы местным населением. Особенно тяжело приходилось по ночам. Пик событий пришелся на 23 февраля. Отряды оппозиции несколько раз обстреливали наши городки и заставы вокруг Кабула. В окрестностях города были перекрыты все дороги, в том числе и основная — по направлению к Салангу, прекращена поставка продовольствия. В самой столице переворачивались и поджигались машины, строились баррикады. Беспорядки создавали эффект крайнего недовольства населения присутствием советских войск.

Положение осложнялось тем, что командование армии, имея в дивизиях 80% военнослужащих, призванных из запаса, не могло идти на активные меры. В конце января началась их замена на кадровых военных. Одновременно по всему Союзу и в группах войск за границей отбирались специалисты, которых сразу же переводили в Афганистан. Не заработали еще в полную силу службы 40-й армии, временно укомплектованные офицерами штаба ТуркВО, в том числе и разведка. Агентурная сеть только создавалась, поэтому вместо исчерпывающих данных приходилось довольствоваться лишь туманными ориентировками правительства Афганистана.

События 20–23 февраля в Кабуле не только стали для нас полной неожиданностью, но и заставили сделать определенные выводы. Прежде всего, они показали, что Ограниченный контингент находится вовсе не в «дружественном окружении», а скорее наоборот. Гибель наших солдат в январе и феврале вынудила командование 40-й армии вплотную заняться обеспечением безопасности подразделений так, как это должно быть на войне.

В первую очередь это касалось тех, кто находился не в военных городках, а охранял основные дороги Афганистана. Вдоль этих трасс было направлено несколько рекогносцировочных групп, которые по всем правилам военной науки определяли наиболее удобные места для размещения наших застав. Специально для этого из Москвы прилетели ведущие офицеры и генералы Военно-инженерной академии имени В.В. Куйбышева, военные инженеры очень высокой квалификации. Достаточно сказать, что несколько полковников имели профессорские звания. Вместе с нами работали и офицеры частей, в зоне ответственности которых находились те или иные отрезки дороги. Одну из групп возглавил я. Мы прошли от Кабула до перевала Саланг, далее на север, в сторону Советского Союза, еще километров 100. Для восточного направления этот участок дороги являлся основным.

Начиная от окраины Кабула, местность изучалась со всех точек зрения, так как на этом изгибе трассы колонны несколько раз уже подвергались интенсивным обстрелам. Нужно оборудовать заставу. Офицер связи возражает: рации работать не будут — выступающая скала перекрывает эфир. Артиллерист подсказывает, что место находится в ущелье, поэтому огонь придется вести вслепую. За неделю мы облазили все склоны и высоты на своем участке и с учетом мнений специалистов определили наиболее удобные места, на которых должны были стоять заставы или сборно-пулеметные сооружения.

Командующий армией генерал Тухаринов внимательно прочитал наш доклад и утвердил его. Через месяц создание системы охраны было завершено. Из камня были построены достаточно мощные сооружения. Небольшие казармы для солдат мы строили так, чтобы даже при прямом попадании мины никто не погиб, а сооружению был бы нанесен минимальный ущерб. Кое-где удавалось поставить свои небольшие баньки. Если не было возможности организовать полевую кухню, еду привозили.

Очень трудно было «зарываться» в скалы. Все-таки находили довольно оригинальные решения, позволявшие охранять участок, доверенный взводу или роте, вообще не выходя с заставы. Мы буквально вгрызались в горы, делая траншеи в полный рост. Пробежав по этим проходам и переходам из казармы, солдат оказывался на своей огневой позиции, ни разу не показавшись противнику. Основной артиллерией на «дороге жизни» от Термеза до Кабула были очень удобные 82-мм минометы типа «Поднос» — их можно переносить вручную. В тех местах, где «врезаться» в скалы было невозможно, огневые позиции для них обкладывали камнями и прятали таким образом, чтобы через верхнее отверстие можно было вести обстрел в любом направлении. Во время нападения солдаты оказывались возле минометов, наблюдатели-корректировщики выдавали им точные координаты, тем более что практически вся местность уже была пристреляна заранее, и минуты через две уже открывался огонь. На дальних подступах дорогу прикрывала ствольная артиллерия.

Ситуация становилась все более сложной. В конце января в Кабул прилетел главнокомандующий сухопутными войсками генерал армии И.Г. Павловский. С июля до декабря 1979 г. он постоянно находился в Афганистане и, вернувшись в Москву, высказывался против ввода войск. Кстати, Павловский и сопровождавшие его офицеры прилетели в гражданской одежде, такая традиция сохранилась до конца нашего пребывания в Афганистане. Именно от генерала Павловского мы впервые услышали о том, что 40-й армии предстоит вести боевые действия. Тогда же началась подготовка к ним: заменялись призванные из запаса люди и старые виды вооружения. Дивизиям, которые вошли в Афганистан, вместо танков Т-55 поставлялись Т-62 и Т-64, а также новые в то время виды стрелкового оружия, в том числе и гранатомет АГС-17, который позже активно применялся в районах межнациональных конфликтов на территории Советского Союза. Тогда мы еще не знали и не представляли, где предстоит вести эти бои. Но чувствовали, что начнутся они скоро.

В конце февраля, через месяц после приезда Павловского, в штаб дивизии пришло официальное распоряжение быть готовыми к ведению плановых боевых действий в зоне ответственности дивизии.

Основную опасность для режима Бабрака Кармаля и наших войск представляли специальные банды, засылавшиеся с территории Пакистана. Поэтому, кроме охраны гарнизонов, находившихся в крупных городах, основных дорог Афганистана, авиабаз в Баграме и Шинданде, перед нами встала необходимость каким-то образом перекрыть афганско-пакистанскую границу. Сделать это было непросто: границы между этими странами как таковой не было и нет. Ее заменяет условная «линия Дюранда», проходящая по вершинам горных хребтов и разделяющая земли, по которым издавна без особых препятствий кочевали пуштуны. Нередко получалось так, что люди одного племени жили в разных странах. Несмотря на то, что Пакистан как бы огибает территорию Афганистана с востока, юга и немного — юго-запада, в момент ввода советских войск от Джелалабада действовала фактически лишь одна дорога в сторону границы — через Тархан.

В начале марта, то есть через месяц после приезда генерала Павловского, мы получили первую директиву командующего 40-й армией о подготовке и проведении боевых действий в приграничной провинции Кунар, восточнее Джелалабада. Замысел операции заключался в том, что мы усиленным мотострелковым полком должны были пройти северо-восточнее Джелалабада вдоль афганско-пакистанской границы по единственной дороге к небольшому городку Асадабад, где находился правительственный гарнизон, снять блокаду дороги и города, а также провести активные боевые действия против вооруженных формирований оппозиции.

В районе проведения операции находился лишь один Джелалабадский аэродром, который мог принимать только небольшие самолеты, такие, как Ан-26. Огромное количество горючего, боеприпасов и многое другое нам пришлось брать с собой. Их регулярная доставка из центра исключалась — потребовалось бы слишком много сил для перевозки и охраны колонн.

Подготовка к предстоящим боям проходила достаточно серьезно и основывалась на том, чему нас научили в военных училищах и академиях. Хорошо постаралась разведка. У нас к тому времени уже появились свои агенты среди афганцев, правда, говорить о широкой сети осведомителей было рановато. Огромную помощь оказала воздушная разведка: на аэрофотоснимках были отчетливо видны все завалы, устроенные на дорогах, по которым мы должны были идти. Но уже через несколько дней, когда операция шла полным ходом, выяснилось, что все выработанное советской военной наукой и записанное в боевых уставах, в том числе и в разделе «Ведение боевых действий в горах», годится только для Западного направления и Европейского театра военных действий. Здесь же, в Афганистане, мы были вынуждены многое постигать на ходу, медленно продвигаясь вперед путем проб и ошибок.

Например, в походном построении есть такой элемент — отряд обеспечения движения. Как правило, это саперное подразделение, которое под охраной танкистов или мотострелков с помощью специальной техники расчищает завалы на дорогах и уничтожает небольшие группы противника. Основные силы обычно идут следом за саперами. Не зная специфики Афганистана и используемой душманами тактики, мы поставили в начале колонны огромный небронированный путепрокладчик БАТ. Все было сделано по науке, кроме одного: мы не учли, что душманы специально устраивают завалы на узких участках дороги. Когда мы дошли до первого из них, БАТ был в упор расстрелян и выведен из строя. Мы оказались запертыми своей же подбитой техникой — огромная махина загородила путь, и обойти ее было невозможно. Пришлось скинуть в пропасть.

Не знали мы и того, что моджахеды могут просто снести взрывом, например, 50-метровую полку горной дороги таким образом, что получалось продолжение скалы. Прохода как такового не было. Естественно, колонна останавливалась. В это время душманы вели интенсивный обстрел сверху — начиналась паника, неразбериха, гибли люди. Практически никто из нас не знал на первых порах, что нужно делать в таких ситуациях. Позже, наученные горьким опытом, мы всегда возили с собой кумулятивные заряды, чтобы с их помощью вгрызаться в скалу и заново проделывать участок дороги.

Анализируя первую операцию, мы пришли к выводу, что движение по любой дороге в горах, а все они, как правило, находятся в низинах, обязательно должно прикрываться сверху — справа и слева. Командиры выделяли специально подготовленные взводы и даже роты, которые должны были идти по хребтам с небольшим уступом вперед. Кроме того, колонну прикрывали вертолеты и штурмовики — они постоянно висели над головой. Но все это было потом.

Пока же, во время первых боевых действий, авиацию мы вызывали только по радио. В основном это были вертолеты, реже — истребители-бомбардировщики. Авиация — мощная сила, но ею необходимо управлять. В каждой колонне находились авиационные наводчики, но они ничего не видели и не знали, откуда ведется огонь. Поэтому вначале нам приходилось наносить авиационные удары примерно по площадям. Или отдавать все на откуп летчику — если он видел противника, то наносил по нему бомбово-штурмовой удар.

Весенние бои принесли Ограниченному контингенту колоссальный опыт. Мы пересмотрели многое — начиная от подготовки и построения войск для движения и заканчивая отработкой взаимодействия с авиацией, артиллерией и управления ими. Если удавалось развернуть на дороге 18 орудий дивизиона, то мы сразу сталкивались с тем, что офицеры не видят цели. Засечь же их можно было только с высоты. Поэтому в Афганистане срочно начали готовить артиллерийских корректировщиков. Для нас они и авиационные наводчики были, как говорится, на вес золота, поэтому всегда действовали только с группой прикрытия — этих людей охраняли лучше, чем любого командира.

В то время стал очень распространенным термин «рейдовые действия вдоль дорог». Один или два батальона действовали вдоль нескольких трасс, расчищая вокруг них территорию, уничтожая и захватывая склады оппозиции. Потом возвращались.

Такая же задача была поставлена и нам. О противнике мы практически ничего не знали, потому что разведка предоставила минимальную информацию. Было лишь известно, что в Хайрабаде «кто-то» есть и что этот район необходимо «почистить». Другими словами, если мы случайно нарвемся на моджахедов, то должны их уничтожить.

Эти боевые действия я проводил в должности начальника штаба дивизии, в них участвовал и Руслан Аушев. Именно тогда я впервые ощутил неприятное чувство растерянности. Мы подошли к одному из небольших хребтов, за которым находился кишлак, где, по нашим предположениям, засели душманы. Не доезжая 3 км до перевала, остановили колонну, выслали вперед разведку и прикрытие. На радийной машине, взяв с собой небольшую охрану, поехал и я. Нужно было на месте принять решение — как брать этот кишлак. При подходе к перевалу по нашим машинам внезапно открыли огонь. Практически все, с кем позже разговаривал, испытывали в такие минуты примерно одно и то же. Первый обстрел деморализует человека полностью. Хотя ты внутренне готов и знаешь, что огонь может быть открыт в любую минуту. Больше того, ты сам идешь на риск. При первых же выстрелах начинается паника внутри человека, в его сознании.

Я прекрасно понимал, что у меня есть связь и рядом находятся подразделения. Артиллерия уже развернулась на огневых позициях, а заранее вызванные вертолеты были уже на подходе. Тем не менее, минут 10 я был в состоянии, похожем на оцепенение, когда не отдавал никаких распоряжений и никаких команд. Я не знал, что делать. А тут еще пули клацают по броне БТР, и после каждого стука думаешь, что следующая обязательно пробьет броню, и начинаешь проклинать конструкторов, которые не могли сделать ее потолще. И которые придумали отвратительную радиостанцию — когда я начал вызывать оставшихся командиров рот и батальонов, никто, как бывает в таких ситуациях, не отвечал.

Внезапно обстрел прекратился, я даже не сразу понял почему. Оказалось, и позже это подтвердилось, что душманы начали отходить. Огонь вела лишь небольшая группа прикрытия. Основные силы, естественно, уже давным-давно ушли, поскольку заметили нас еще при выезде из Кабула. Я немного пришел в себя и вылез из бронетранспортера. Как-то само собой почувствовалось, что душманы ушли. Действительно, перейдя через перевал и спустившись в кишлак, мы никого там не нашли. Он был пуст.

В ходе боевых действий, которые я проводил непосредственно, мы уже пытались обезопасить движение колонн, блокируя дороги и выставляя заставы на прилегавших хребтах. Однако почти на каждом шагу приходилось сталкиваться с тем, что многие офицеры, не говоря уже о солдатах срочной службы, не имели достаточного опыта ведения войны в горах. На одном из участков дорога проходила на высоте 2 тыс. м. Километром выше мы посадили шесть разведчиков, которым были видны все подступы к трассе. Поднимались они на высоту долго, часов шесть. Все склоны горы мы предварительно обработали артиллерией и прикрывали группу до тех пор, пока она не поднимется, — вокруг разведчиков, наблюдая за восхождением, постоянно кружили вертолеты.

Добрались они благополучно, но на вершине смогли провести только 1,5 дня. Сказался недостаток опыта. Когда их предупредили, что ночью на вершине будет очень холодно, они взяли с собой зимние бушлаты. Подниматься же со всем необходимым было тяжело; пройдя по склону горы под палящим дневным солнцем минут 50 и изрядно попотев, разведчики очень многое припрятали среди камней, в том числе и теплые вещи. Когда поднялись наверх, там было прохладно, но, как они докладывали, терпимо. Неожиданно в горах ночью пошел дождь, у подножия его не было. А что такое дождь на высоте 3 тыс. м? Это моментальное обледенение. Утром пришлось принимать экстренные меры для того, чтобы эту группу не загубить и не заморозить. Ночью им пришлось очень трудно. Днем выглянуло солнышко, стало немного теплее, и они несколько воспрянули духом.

Вскоре у солдат закончились сухой паек и вода, приходилось топить снег. Вертолет ни сесть, ни зависнуть над вершиной из-за большой высоты не мог. Все, что им скидывалось, скатывалось вправо-влево от заставы и разведчикам не попадало. Мучились мы долго, в конце концов, они сами запросили разрешение на спуск. Одному стало плохо — перепад высот и нехватка кислорода сказались на сердце. У двоих началась простуда, потом врачи установили воспаление легких. Пришлось их снять. Точнее, они спустились сами. Навстречу послали людей, но, как бывает в напряженных ситуациях, передовая группа с ними разошлась.

1,5 недели, отведенные для боевых действий, прошли не совсем удачно. Нам удалось обнаружить и захватить лишь небольшое количество оружия и боеприпасов. Докладывать же нужно, как это было принято, о весомом результате. Поскольку операция проводилась недалеко от Кабула, я ежедневно связывался с Тухариновым по радиостанции. На протяжении всех 10 дней и позже, во время итогового доклада, чувствовалось большое недовольство командарма результатами проведенных боевых действий. Нас упрекали в том, что сожжено много топлива и истрачена уйма боеприпасов. Это действительно было так: на первых порах, если удавалось заметить, откуда нас обстреливали, в ответ на один выстрел душмана направлялся шквал огня из всех видов оружия. Результата же, как такового, не было. Мы не могли найти больших складов с оружием, на существовании которых настаивала разведка, — их просто не было.

Единственным положительным результатом стало то, что душманы вынуждены были уйти из Хайрабада, и обстрелы штаба армии временно прекратились. Но нам удалось только вытеснить бандформирования из пригородов Кабула, не более. Через месяц после завершения боевых действий, в результате которых мы потеряли трех человек — лейтенант погиб во время обстрела, и двое солдат подорвались на минах, нападения на столицу возобновились. Незакрепление итогов операций в первые годы приводило к тому, что в одни и те же районы мы вынуждены были возвращаться по несколько раз. Местное афганское руководство, несмотря на просоветские настроения, не было заинтересовано в том, чтобы боевые действия проводились нами с максимальной эффективностью. Лишь немногие из них в «очищенных» уездах пытались закрепить свою власть и руководить. Очевидно, они понимали, что рано или поздно война закончится, и, кроме них, ответ держать будет некому.

Каждая войсковая операция в Афганистане неизменно ставила перед командованием 40-й армии большое количество проблем, от решения которых зависело не только выполнение поставленных задач, но и жизнь солдат. О них нужно сказать отдельно.

Летняя кампания 1985 г. против банд Ахмад Шаха, как и подавляющая часть боевых действий в Афганистане, проходила на значительной высоте. В Панджшере, например, она достигала 3,5 тыс. м. Действовать приходилось не только в условиях нехватки кислорода, но и при отсутствии дорог.

Как правило, вся техника, особенно бронетанковая, оставалась у подножия гор. Наверх шли только люди, имевшие при себе лишь легкое вооружение. Нередко получалось так, что бандформирования душманов выравнивались по боеспособности и огневой мощи с нашими подразделениями. В боях на большой высоте даже оружие применялось одинаковое: у нас — в основном автомат Калашникова и у них — то же самое.

Кроме того, душманы имели объективное преимущество: они прекрасно знали местность, воевали налегке. А мы, готовя наши подразделения к действиям в горах, не могли допустить, чтобы батальон, которому предстояло воевать в Панджшере больше месяца, имел резерв продовольствия, боеприпасов и других видов материального обеспечения только на два или три дня. Как минимум, он должен был брать с собой недельный запас. Каждый солдат, сержант и офицер шел в горы, неся на своих плечах по 40-60 кг. С таким огромным весом, да еще под палящим солнцем, не каждый сможет просто подняться на вершину, не говоря уже о том, чтобы после этого принять бой. Поэтому командиры иногда смотрели, как говорится, сквозь пальцы на то, что некоторые солдаты перед выходом в горы оставляли в казарме тяжелое снаряжение — бронежилеты и каски. С собой брали только самое необходимое, без чего, как подсказывал опыт, обойтись невозможно. Прежде всего — пуховый спальный мешок, побольше снаряженных патронами магазинов, воду и несколько гранат. Сухой паек клали в вещмешок в последнюю очередь.

Климатические условия всегда оказывают влияние на результаты операции. Не стал в этом смысле исключением и Афганистан. Резкие перепады температуры в горах, а к ним привыкнуть практически невозможно, были, наверное, не менее коварным противником, чем душманы. От ночного холода спасало только зимнее обмундирование. Утром становилось чуть теплее, а через несколько часов уже нигде нельзя было укрыться от дикой, неимоверной и иссушающей жары. Если днем приходилось подниматься в горы, солдаты были готовы остаться в одних трусах, все остальное с себя снять и бросить, лишь бы не тащить наверх, поскольку каждый килограмм веса отнимал огромное количество сил.

В горах невозможно оказать квалифицированную медицинскую помощь. Несмотря на то, что мы делали все от нас зависящее, иногда люди погибали от солнечных и тепловых ударов.

Обычно требовалось трое или четверо суток для того, чтобы рота или батальон вышли в указанный район. К этому времени уже было необходимо пополнять запасы продовольствия, боеприпасов и, самое главное, воды. Делать это было чрезвычайно трудно. Подниматься на высоту 3,5 тыс. м и почти вплотную подходить к подразделениям нашим вертолетам удавалось. Но для разгрузки нужно было сесть на какую-нибудь площадку или, в крайнем случае, хотя бы на несколько минут зависнуть. Однако разреженность воздуха на такой высоте и имевшийся на борту дополнительный груз не позволяли сделать ни того, ни другого. У вертолетчиков есть специальный термин — «статический потолок». Под ним подразумевается определенная высота, на которой теоретически вертолет еще может зависнуть. Для различных типов машин она колеблется от 1,5 до 2 км. В Афганистане нашим вертолетчикам приходилось действовать на пределе технических возможностей. Офицерам ВВС нужно было обладать величайшим мастерством, и такие, к счастью, служили в составе Ограниченного контингента. Показывая чудеса пилотажа, они все-таки умудрялись, каким-то образом приткнувшись, именно приткнувшись передним шасси вертолета к небольшому выступу или камню, обозначить зависание и за считанные секунды сбросить на скалы доставленный для подразделения груз. После этого вертолет уже не мог идти вверх. Он просто сваливался к подножию, уходил вниз и только за счет падения снова набирал скорость и подъемную силу.

Во время проведения операций высоко в горах мы постоянно сталкивались со значительными трудностями при эвакуации раненых. Даже при самых решительных и энергичных действиях не всегда удавалось спасти человека. Если тяжелое ранение получено на большой высоте, то остановить кровь практически невозможно. Доставка ее в горы или транспортировка раненого на вертолете исключались. Оставался только один выход — спускать солдата или офицера вниз вручную. Для этого командиром подразделения выделялись специально отобранные, очень выносливые солдаты, которые на самодельных носилках несли своего товарища, и соответствующая охрана. В зависимости от высоты и местности с одним раненым спускалось 13-15 человек. Только таким образом его могли доставить к подножию, где находились медико-санитарные подразделения.

Нужно ставить точку

В 1985 г. советское руководство вплотную столкнулось с необходимостью приступить к рассмотрению вопроса о возможном выводе 40-й армии из Афганистана. Этот год стал временем наибольшей интенсивности боевых действий. Противостояние советских войск и частей правительственной армии с одной стороны и оппозиции — с другой достигло своего пика. Практически каждый день приносил нам новые жертвы. Однако, несмотря на постоянно увеличивавшуюся советскую помощь, сколько-нибудь заметного движения вперед не происходило.

Политическое и военное руководство Демократической Республики Афганистан не могло справиться с ситуацией в стране и выполнить поставленную перед собой задачу. Вместо конкретных решительных действий слышны были лишь красивые речи и разговоры о вере в интернационализм и светлое будущее афганской родины.

На содержание нашей армии и поддержку афганского режима тратились громадные средства. Огромная помощь предоставлялась безвозмездно, в то время когда Советский Союз испытывал колоссальную нехватку и острейший дефицит самых обычных продуктов питания.

В Афганистан мы везли практически все. Дело дошло до того, что многие области Советского Союза взяли «шефство» над афганскими провинциями. Например, Волгоградская область, опекая провинцию Газни, регулярно должна была поставлять туда сахар, хлеб, жиры, технику и оборудование. Интернациональное воспитание не позволяло игнорировать все более настойчивые просьбы афганцев помочь им в строительстве трех или пяти школ, нескольких километров дороги между кишлаками. Фактически речь шла о том, чтобы шефствующая область взяла на себя решение почти всех бытовых проблем той или иной провинции Афганистана.

Командование 40-й армии и Оперативная группа Министерства обороны СССР, которая тоже находилась в Кабуле, регулярно выдвигали предложения и напоминали о том, что принимать решение о выводе войск необходимо. Другого выхода из сложнейшей афганской ситуации для нас не существовало. Главное же заключалось в том, что там гибли наши люди. Многим было непонятно — за что, во имя чего?

По всей видимости, люди, находившиеся у власти в нашей стране до прихода Горбачева, все-таки задумывались о том, что в деле предоставления «интернациональной помощи» Афганистану нужно ставить точку. Наверное, никто из советских руководителей, причастных к принятию решения о направлении войск в Афганистан, не мог себе представить, что мы увязнем в этой стране почти на 10 лет. По крайней мере, в конце 1979 г., как нам удавалось узнать из различных источников, считали, что максимальный срок пребывания наших войск в Афганистане ограничен двумя-тремя годами. А в 1985 г. 40-я армия имела уже 5-летний боевой опыт.

Я с уверенностью могу утверждать, что в первую очередь предложения командования 40-й армии, которые мы неоднократно формулировали и систематически направляли в Москву, заставили все-таки руководство страны повернуться лицом к Ограниченному контингенту советских войск в Афганистане, для того чтобы окончательно определиться: что же делать дальше?

Принятое в итоге решение, на мой взгляд, было единственно возможным и правильным — советское военное присутствие в Афганистане должно быть завершено. В противном случае нам пришлось бы увеличить численность 40-й армии почти в два раза. Только для того, чтобы полностью перекрыть афганско-пакистанскую границу, по нашим подсчетам, требовалось около 80 тыс. человек. По сути, нам предстояло создать свои собственные пограничные войска в Афганистане. Вторая часть армии должна была бы действовать исключительно на территории страны, уничтожая оставшиеся в Афганистане вооруженные формирования оппозиции.

В 1985 г. началось конкретное обсуждение проблемы вывода войск. Позже этот процесс стал развиваться на более высоком уровне и приобрел международный характер. Солдаты и офицеры 40-й армии очень внимательно следили за ходом переговоров в Женеве, поскольку их результаты касались в первую очередь нас. Никто не знал, чем закончатся женевские встречи, но важно было то, что они все-таки начались.

Главная задача — сохранить людей

В 1987 г. я твердо знал, что решение о выводе наших войск будет принято. Собрав руководящий состав армии, я поставил перед командирами всех степеней основную, на мой взгляд, задачу: потери — боевые, а тем более не боевые — в войсках 40-й армии должны быть резко сокращены. В правильности своего решения я был уверен, и жизнь это подтвердила. Я потребовал от офицеров сделать все, чтобы исключить гибель солдат и сержантов. За каждого погибшего в бою, при обстреле аэродрома, гарнизона, заставы или какого-нибудь другого объекта, его командир должен нести строжайшее наказание.

Да, наши потери в Афганистане были в четыре раза меньше, чем, скажем, у американцев во Вьетнаме. Но я не думаю, что матерям, вдовам и детям погибших от этого легче.

Боевая активность подразделений 40-й армии и количество операций в интересах правительственных войск постепенно должны были свестись к минимуму. Ответные или, в зависимости от ситуации, упреждающие боевые действия командир обязан был проводить только для того, чтобы не допустить массовой гибели наших людей и даже исключить такую угрозу. Лишь в том случае, когда обстановка диктовала необходимость нанесения мощного удара по душманам, командир имел право принять такое решение.

Штабу 40-й армии, который в то время возглавлял Юрий Павлович Греков, была поставлена задача организовать жесточайший централизованный контроль за местами нахождения всех наших частей, вплоть до отдельных команд и сторожевых застав. Мы должны были знать о малейших изменениях в любом районе Афганистана.

Не менее жестко мы организовали управление боевой и транспортной авиацией, находившейся в Афганистане. 40-я армия располагала мощными военно-воздушными силами. В первые месяцы своего командования армией я стремился к тому, чтобы каждый офицер понял: независимо от возникавших задач мы должны отказаться от стереотипов прошлого. Безоглядную помощь афганцам — представителям армии, руководству уездов и правительству страны — нужно было прекращать.

Опыт показал, что достигнутые в ходе проводимых нами боевых действий результаты афганцами не используются. Через 1,5-2 месяца после завершения операции все возвращалось на круги своя: душманы опять занимали те районы, из которых мы их выбили. Они восстанавливали прежние базы с оружием и боеприпасами, снова почти вплотную подходили к нашим объектам, возобновляли обстрелы и нападения. Спрашивается: зачем мы так долго воевали и клали в горах своих парней? Необходимо было остановиться.

Позиция штаба 40-й армии удовлетворяла далеко не всех. Мы сразу же ощутили мощное давление, прежде всего, со стороны руководства Афганистана. Когда Наджибулла и его окружение убеждались в том, что мы больше не намерены воевать вместо них, то в совершенстве использовали свои старые приемы. Любым способом, вплоть до личного обращения к В.А. Крючкову или М.С. Горбачеву, руководители Афганистана стремились привлечь части и подразделения Ограниченного контингента к тем задачам, выполнение которых было жизненно необходимо в интересах существовавшего в Кабуле режима.

Военно-политическая обстановка в Афганистане все больше осложнялась. Чем слабее и уязвимее становились позиции государственной власти, тем давление на советское военное командование оказывалось сильнее. С каждой неделей официальный Кабул требовал от нас все больше.

Мы многое сделали своим оружием для революционного режима. Однако иждивенческие настроения в афганском руководстве, неприкрытое стремление властвовать за наш счет неизменно приводили к тому, что контролируемая правительством территория неуклонно сокращалась. Подавляющее большинство провинций находилось под властью оппозиции.

Некоторые провинции мы контролировали лишь частично. Как правило, советские войска занимали провинциальные центры, где находились наместники Наджибуллы, и небольшие участки. Например, в провинции Бамиан советский воздушно-десантный батальон держал стратегически важный участок площадью всего лишь 3 кв. км, который со всех сторон был окружен душманами.

14 апреля 1988 г. министры иностранных дел Афганистана, Пакистана, Советского Союза и Соединенных Штатов Америки подписали в Женеве пять документов по политическому урегулированию положения вокруг Афганистана. Согласно Женевским соглашениям, вступившим в силу через месяц, Ограниченный контингент советских войск должен был покинуть территорию Афганистана через 9 месяцев.

Вообще, первый вывод советских войск из Афганистана состоялся в июне-июле 1980 г. Тогда на Родину было возвращено несколько танковых полков, ракетные дивизионы мотострелковых дивизий, артиллерийская и зенитно-ракетная бригады и некоторые другие подразделения. И это не было связано с решениями на межгосударственном уровне. Целесообразность упорядочения состава 40-й армии была вызвана, прежде всего, уже начавшимися в то время боевыми действиями на территории Афганистана, географическим положением страны и рельефом местности.

В 1983 г. на территорию Советского Союза было возвращено еще несколько подразделений.

Крупномасштабный, завершающий вывод Ограниченного контингента советских войск, определенный, в том числе, и Женевскими соглашениями, был проведен в три этапа. Первый этап относится к октябрю 1986 г., когда Министерство обороны СССР в одностороннем порядке вывело из Афганистана 6 боевых полков. Это решение было принято руководством Советского Союза, с одной стороны, в качестве шага доброй воли, а с другой – как хороший и достаточно убедительный аргумент в пользу политики национального примирения. Кроме того, мы продемонстрировали всему миру свою готовность уйти из Афганистана в любой момент. Военные не только говорили о необходимости политического решения внутренних проблем этой страны, но и постоянно предпринимали серьезные шаги в этом направлении.

7 апреля 1988 г. Министр обороны СССР подписал директиву, которой были определены порядок вывода войск и обеспечение их безопасности на марше. Эта директива была полностью подготовлена на основании предложений командования 40-й армии и предусматривала начать второй этап вывода подразделений ОКСВ 15 мая 1988 г. Последнее подразделение армии должно было пересечь государственную границу СССР 15 февраля 1989 г.

Для вывода войск использовались те же направления, по которым 40-я армия вошла в Афганистан в 1979 г. На западе: Кандагар — Шинданд — Кушка. На востоке: объединявшиеся в Кабуле маршруты из Газни, Гардеза и Джелалабада. Далее войскам на этом направлении предстояло преодолеть перевал Саланг, выйти в район Пули-Хумри и завершить марш в Термезе.

С 15 мая по 15 августа советские войска были выведены из девяти гарнизонов. Более 50 тыс. солдат и офицеров покинули Джелалабад, Газни и Гардез на востоке, Кандагар и Лашкаргах — на западе, Файзабад и Кундуз — на северо-востоке страны. В строгом соответствии с Женевскими соглашениями на Родину было возвращено 50% личного состава 40-й армии.

Во время третьего, последнего этапа с декабря 1988-го по 15 февраля 1989 г. включительно была выведена вторая половина воинских частей 40-й армии.

Командование армии отчетливо представляло всю тяжесть и сложность вывода войск, особенно на последних этапах. Работа по подготовке была проведена огромная. Главная проблема заключалась в организации боевого охранения колонн на марше. Мы предусмотрели серьезные меры, которые исключали внезапные нападения отрядов оппозиции на наши войска. Практически были спланированы крупномасштабные боевые действия.

Оперативные мероприятия со стороны Ограниченного контингента носили преимущественно упреждающий характер. Мы активно проводили разведку, постоянно следили за передвижениями бандформирований и были в достаточной степени осведомлены об их планах в отношении войсковых колонн 40-й армии. Под контролем держались возможные районы скопления душманов и вероятные места их выхода к основным маршрутам движения воинских частей.

Согласно принятому мною решению была значительно усилена охрана дорог. Все использовавшиеся войсками коммуникации, помимо имевшихся сторожевых застав и сил боевого охранения, были основательно заблокированы средствами 108-й и 5-й мотострелковых, а также 103-й воздушно-десантной дивизий.

В случае необходимости 40-я армия была готова нанести упреждающий или ответный удар в любом районе Афганистана.

Были тщательно спланированы действия авиации и артиллерии в зонах повышенной опасности. Вся прилегающая к местам ночного отдыха подразделений территория постоянно подсвечивалась авиацией. Это исключало возможность скрытного приближения душманов.

Одновременно командование Ограниченного контингента готовило к передаче афганской стороне всю сеть военных городков, созданных нами за 9 лет. Абсолютное большинство казарм, складов, столовых и других объектов было сделано из сборно-щитовых конструкций. Капитальное строительство в Афганистане военные не вели. Слава Богу, у наших руководителей хватило ума не возводить военные городки из бетона и кирпича.

Решение о безвозмездной передаче афганцам всей инфраструктуры 40-й армии, на мой взгляд, было правильным. После семи-восьми лет эксплуатации деревянные сооружения уже не подлежали разборке.

Руководством провинций были организованы теплые проводы выводимых на Родину советских войск. Только в Кабуле, по оценкам афганской стороны, 15, 16 мая и в последующие дни, в зависимости от графика прохождения колонн через столицу, общая численность вышедших на митинги составила более 100 тыс. человек. В Джелалабаде, например, с солдатами, сержантами и офицерами прощались более 12 тыс. афганцев. По-моему, это говорит о многом.

Большой интерес к выводу войск, и это вполне понятно, проявили известные во всем мире информационные агентства.

В 1980-х годах положение в Афганистане волновало очень многих. После подписания Женевских соглашений стала очевидна совершенно новая модель урегулирования конфликтов в странах «третьего мира». Естественно, в такой ситуации общественность интересовали, прежде всего, практические действия советского военного командования в Афганистане.

Вывод войск освещали более 200 корреспондентов из Австралии, Великобритании, Испании, Италии, Канады, США, ФРГ, Швеции, Японии и других стран. Вместе с ними работала небольшая, чуть больше 10 человек, группа советских журналистов Гостелерадио, агентства печати «Новости» и ТАСС. Они сопровождали наши войска во время движения до Кабула и далее на север. Кстати, очень многие репортеры пытались оказаться в составе колонн и совершить марш вместе с солдатами. Как правило, мы отказывали в этом, потому что в любой момент полк или батальон мог подвергнуться внезапному нападению. Исключение было сделано только для нескольких наших соотечественников. Остальных мы перебрасывали на самолетах в район Хайротана и Термеза, где они освещали пересечение войсками государственной границы. Журналистам мы практически впервые, и они сами это отмечали, дали полную свободу действий. Они имели все возможности для правдивого рассказа о происходящих событиях.

14 мая 1988 г. в Кабуле я впервые провел пресс-конференцию. Она вызвала, на мой взгляд, значительный интерес. Это определялось в первую очередь тем, что у журналистов наконец-то появилась возможность задать все интересующие их вопросы напрямую командованию 40-й армии. Затрагивались многие темы — начиная от количества наших потерь в Афганистане и заканчивая перспективами политического урегулирования положения в этой стране. Конечно же, были и «колючие» вопросы. Надеюсь, мои ответы удовлетворили журналистов.

Операция «Тайфун»

Командование армии постоянно держало под контролем территорию, прилегавшую к дорогам, по которым двигались войска. Оппозиция, получившая от нас предупреждение, не препятствовала выводу 40-й армии. Имея опыт вывода шести боевых полков Ограниченного контингента в 1986 г., когда попытки подойти к дороге или внезапно напасть на колонну решительно пресекались, душманы избегали конфликтов. Только в результате недальновидных действий некоторых полевых командиров нам пришлось применить оружие против отдельных бандформирований.

Локальные удары, например, были нанесены на Южном Саланге по отрядам Ахмад Шаха Масуда. Несмотря на то, что я как командующий армией категорически возражал против проведения этой акции, правительство Афганистана все-таки добилось своего. В лице Масуда Наджибулла видел самого злейшего врага. Он был уверен, что после вывода советских войск именно Ахмад Шах одним из первых окажется в Кабуле. Нужно признать, что президент Афганистана правильно оценивал свои перспективы. Так или иначе, но Наджибулле удалось уговорить Э.А. Шеварднадзе, и вскоре я получил приказ Министра обороны СССР генерала армии Дмитрия Язова нанести удар по районам, расположенным на южных склонах Саланга.

Наджибулла смог достичь этим и еще одной цели — невольно 40-я армия вновь оказалась втянутой в боевые действия против оппозиции. Вместе с тем было нарушено шаткое перемирие, которого с огромным трудом нам удалось достичь.

Советское командование в Афганистане неоднократно пыталось наладить контакты с Масудом для того, чтобы решить главную проблему — избежать кровопролития, напрасных жертв.

В период вывода советских войск нам удалось достичь с Масудом взаимоприемлемых договоренностей. Со своей стороны мы готовы были оказать помощь и ему, и населению, проживавшему в северо-восточных провинциях Афганистана, знаменитом ущелье Панджшер и районе Саланга, где он властвовал, продовольствием и другими материальными средствами. При этом оговаривалось одно из основных условий: в ходе вывода подразделений 40-й армии магистраль Кабул — Саланг — Хайротон должна находиться под охраной правительственных войск. Кроме того, формированиями Масуда должны быть прекращены боевые действия на Южном Саланге и в других прилегавших к автомобильной дороге районах. Расположения сторожевых застав, отрядов и групп не должны подвергаться обстрелам. В свою очередь мы обещали не оказывать огневого воздействия даже на тех мятежников Масуда, которые находились недалеко от дороги. После нескольких наших ударов, которым душманы подверглись по просьбе Наджибуллы, Масуд вообще отказался поддерживать какие бы то ни было контакты с советскими представителями. Вскоре мы получили от него письмо следующего содержания:

«Господин советник!

Я уже хотел направиться к месту встречи с советскими представителями, когда получил Ваше последнее письмо. Я должен сказать, чтобы внести ясность: мы терпим войну и ваше присутствие вот уже десять лет. Даст Бог, потерпим еще несколько дней. А если вы начнете боевые действия, то мы дадим достойный отпор. Все. С этого дня мы поставим нашим отрядам и группам задачу быть в полной боевой готовности.

С уважением, Ахмад Шах Масуд. 26 декабря 1988 года».


Командование 40-й армии имело все основания предполагать, что Масуд будет препятствовать правительственным войскам выставлять свои заставы вдоль дороги. Мы сделали ему предостережение о том, что, если отряды оппозиции откроют огонь, советские войска будут вынуждены применить силу. Ответственность за возможные жертвы мы возложили на Масуда.

С обращением к жителям северных провинций выступил Наджибулла. Он подробно изложил позицию правительства Афганистана и командования советских войск, а также в свою очередь потребовал от Масуда не препятствовать движению колонн 40-й армии и замене советских сторожевых застав афганскими подразделениями.

Несмотря на предупреждения, 23 января 1989 г. правительственные войска во время движения по автомобильной дороге в районе Южного Саланга подверглись интенсивному обстрелу. Это послужило причиной очень мощного ответного удара по формированиям Ахмад Шаха Масуда со стороны 40-й армии.

Последние боевые действия советских войск на территории Афганистана проводились под условным названием «Тайфун». Целью операции являлось нанесение максимального ущерба оппозиции в центральных и северных провинциях страны, а также лишение противника возможности вести активную вооруженную борьбу на последнем этапе вывода советских войск.

В ходе операции было задействовано значительное количество сил и средств Ограниченного контингента. Военно-воздушные силы 40-й армии выполнили в общей сложности более 1000 самолето-вылетов для нанесения ударов по базовым районам моджахедов. Например, 24-25 января было совершено более 600 самолето-вылетов и нанесено 46 бомбово-штурмовых ударов авиации. Артиллерией было выполнено более 400 огневых задач.

В конце 1988 г. в состав 40-й армии был включен отдельный ракетный дивизион. Это было сделано для того, чтобы сократить использование авиации и меньше рисковать жизнью наших летчиков. В период с ноября по январь мы применили 92 ракеты с обычными боеголовками и нанесли 88 ударов по групповым целям. Практически все они были направлены на уничтожение базовых районов оппозиции, по складам, где хранились реактивные снаряды, пусковые установки, системы залпового огня, боеприпасы к стрелковому оружию и топливо. Применив отдельный ракетный дивизион, мы лишили оппозицию возможности использовать накопленные резервы.

В результате проведенных боевых действий мы добились поставленной перед собой цели. Ограниченный контингент достаточно убедительно доказал лидерам вооруженных отрядов оппозиции, что им не следует вмешиваться в планы вывода советских войск из Афганистана, а тем более силой пытаться нас заставить изменить свои намерения.

Мы уходим

25 января 1989 г. в Афганистане еще находилось 30 тыс. солдат и офицеров Ограниченного контингента советских войск. На завершающем этапе вывода 40-я армия представляла собой достаточно мощное объединение. В состав армии входили 4 дивизии, в том числе воздушно-десантная, отдельный парашютно-десантный полк, 24 артиллерийских дивизиона, 4 авиационных полка и 4 вертолетные эскадрильи, а также несколько батальонов специального назначения.

Обеспечивая вывод войск, подразделения 40-й армии продолжали выполнять задачи по охране коммуникаций, режимных зон и других объектов. В частности, к охране дорог на восточном направлении было привлечено 26 батальонов. Более 4,5 тыс. военнослужащих несло службу на 199 сторожевых заставах и постах. 3 батальона выполняли аналогичные задачи на западном направлении вывода войск.

На территории всей страны 25 батальонов общей численностью более 7 тыс. солдат и офицеров несло службу по охране военных аэродромов. По-прежнему командование 40-й армии уделяло большое внимание охране Кабула. 102 сторожевые заставы опоясывали город в радиусе 25 км. Помимо этого, подразделениями специального назначения и 103-й воздушно-десантной дивизии велись поисково-разведывательные действия на вероятных маршрутах движения моджахедов.

27 сторожевых застав и постов использовалось для охраны и обороны столичного аэродрома. Для обеспечения безопасности кабульской режимной зоны общей площадью более 1600 кв. км командованием 40-й армии ежедневно использовалось от 4 до 6 артиллерийских дивизионов, насчитывавших более 100 орудий и минометов. Огневая поддержка осуществлялась, как правило, двумя вертолетными эскадрильями. В общей сложности в окрестностях Кабула действовало более 4,5 тыс. человек.

Войска 40-й армии даже накануне вывода продолжали активно использоваться для переброски продовольствия в труднодоступные районы Афганистана. Для пополнения правительственных резервов было задействовано 5 отдельных автомобильных батальонов. Только за последние три месяца на 850 военных автомобилях было перевезено 27 тыс. т различных гуманитарных грузов.

Согласно принятому мной решению последнее подразделение 40-й армии покинуло Кабул 4 февраля. В течение трех дней, начиная с 30 января, основная часть авиации была передислоцирована с Баграмского аэродрома на территорию Советского Союза. Вслед за этим город покинули подразделения охраны аэродрома. 8 февраля завершилось последовательное снятие личного состава 40-й армии со сторожевых застав на дороге Кабул – перевал Саланг. Через два дня наши подразделения были полностью выведены с перевального участка, а сама трасса была передана под охрану правительственным войскам. На западном направлении советские подразделения 4 февраля оставили Шинданд и 12 февраля покинули Герат.

С 11 до 14 февраля мы вывели на территорию Туркестанского военного округа все части и подразделения 40-й армии, находившиеся на участке от перевала Саланг до Хайротона. 15 февраля 1989 г. вывод частей и подразделений 40-й армии с территории Афганистана был завершен. Тем самым Советский Союз полностью выполнил Женевские соглашения.

Победа или поражение?

За последние десятилетия мир стал свидетелем и одновременно участником более 100 локальных войн и конфликтов. Одни из них велись достаточно долго и стали причиной значительных жертв. Другие заканчивались, практически не успев начаться.

Афганская война, очевидно, займет особое место в истории, потому что на протяжении почти целого десятилетия урегулирование положения в небольшой азиатской стране являлось одной из главных проблем мирового сообщества. Афганистан оказался яблоком раздора и вместе с тем жертвой соперничества двух сверхдержав, а также козырной картой нескольких мусульманских режимов.

До тех пор, пока ситуация в Афганистане и во всем регионе окончательно не стабилизируется, вряд ли можно объективно оценить значение тех или иных решений, действий и вовлеченных в конфликт политических сил. Тем не менее, некоторые выводы можно сформулировать уже сегодня.

Окончание всякой войны подразумевает определение победителя и побежденного в соответствии с теми целями, которых необходимо было добиться каждой из противоборствующих сторон. Для Ограниченного контингента советских войск афганская война завершилась 15 февраля 1989 г. Однако задолго до этого дня начались разговоры о том, что Советская Армия потерпела в Афганистане не просто поражение, а сокрушительный разгром. Находит эта тема свое продолжение и в свежей мемуаристике, не говоря уже о художественной литературе.

Я глубоко убежден: не существует оснований для утверждения о том, что 40-я армия потерпела поражение, равно как и о том, что мы одержали военную победу в Афганистане. Советские войска в конце 1979 г. беспрепятственно вошли в страну, выполнили — в отличие от американцев во Вьетнаме — свои задачи и организованно вернулись на Родину. Если в качестве основного противника Ограниченного контингента рассматривать вооруженные отряды оппозиции, то различие между нами заключается в том, что 40-я армия делала то, что считала нужным, а душманы — лишь то, что могли.

Перед 40-й армией стояло несколько основных задач. В первую очередь мы должны были оказать помощь правительству Афганистана в урегулировании внутриполитической ситуации. В основном эта помощь заключалась в борьбе с вооруженными отрядами оппозиции. Кроме того, присутствие значительного воинского контингента в Афганистане должно было предотвратить агрессию извне. Эти задачи личным составом 40-й армии были выполнены полностью.

Перед Ограниченным контингентом никто и никогда не ставил задачу одержать военную победу в Афганистане. Все боевые действия, которые 40-й армии приходилось вести с 1980 г. и практически до последних дней нашего пребывания в стране, носили либо упреждающий, либо ответный характер. Совместно с правительственными войсками мы проводили войсковые операции только для того, чтобы исключить нападения на наши гарнизоны, аэродромы, автомобильные колонны и коммуникации, которые использовались для перевозки грузов.

Вместе с тем более 70% сил и средств 40-й армии постоянно было задействовано для перевозки по территории Афганистана гуманитарных грузов. Эта напряженная работа не прекращалась вплоть до последнего дня пребывания Ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Благодаря советским поставкам и деятельности наших специалистов экономика страны окрепла и, образно говоря, встала на ноги.

Одновременно нужно сказать и о том, что советская экономика в полной мере ощутила на себе бремя афганской войны. В свое время премьер-министр Николай Иванович Рыжков сформировал группу экономистов, которые совместно со специалистами различных министерств и ведомств, напрямую или опосредованно участвовавшие в 9-летней войне, должны были точно определить, во сколько нам обошелся Афганистан.

Экономисты подсчитывали в буквальном смысле все – обучение афганских студентов в советских вузах, стоимость командировок гражданских специалистов в Афганистан, количество гражданской и военной техники, которая была передана правительству и вооруженным силам этой страны. Были учтены даже все рейсы самолетов «Аэрофлота» в Демократическую Республику Афганистан после победы Апрельской революции. Наиболее впечатляющие цифры были представлены Министерством обороны СССР. Военные специалисты не упустили ничего — начиная от питания военнослужащих Ограниченного контингента советских войск в Афганистане и заканчивая расходом боеприпасов различных видов и их реальной стоимостью.

Н.И. Рыжков не успел довести начатое дело до конца. Политическая ситуация в Советском Союзе стала развиваться таким образом, что премьер-министр оказался в отставке. Материалы, которые собрала сформированная им комиссия, оказались на столе у Э.А. Шеварднадзе. Вероятно, даже неполная статистика оказалась настолько ошеломляющей, что ее не решились обнародовать. Очевидно, в настоящее время никто не в состоянии назвать точную цифру, которая смогла бы охарактеризовать расходы Советского Союза на содержание афганской революции.

Исключение составляет лишь размер гуманитарной помощи, предоставленной нашей страной Афганистану. В период с 1978-го по 1990 г. расходы Советского Союза на подготовку национальных профессиональных кадров для народного хозяйства Афганистана, на помощь в приобретении и использовании ноу-хау, на льготное кредитование и отсрочки по платежам для правительства Афганистана, а также на безвозмездную помощь составили 8048,6 млн инвалютных рублей.

Находясь в Афганистане, советское командование постоянно сталкивалось с тем, что влиятельные полевые командиры оппозиции постоянно занимались грабежами, разбоем, совершали диверсии и убивали мирных жителей. Причем происходило это именно в тех районах, где находились гарнизоны 40-й армии. Таким образом душманы пытались настроить местное население против советских солдат и офицеров. Стремясь оградить мирных жителей от угрозы расправы, а территориальные органы государственной власти от уничтожения, части 40-й армии были вынуждены проводить локальные боевые действия. К сожалению, правительство Афганистана не предпринимало активных усилий для того, чтобы укрепить свои позиции на всей территории страны. Результаты войсковых операций не использовались, поэтому мы были вынуждены возвращаться в одни и те же районы по несколько раз.

Практически ежегодно мы возобновляли боевые действия в Панджшере и прилегавших к нему районах. Неоднократно проводили операции в «зеленой зоне» Чарикара и Джабаль-Уссараджа, в провинции Каписа. Войска 40-й армии постоянно действовали в районе Махмуд-Драки, вытесняя оттуда отряды оппозиции, которые представляли реальную угрозу для Кабула. В Кандагаре, Герате, Хосте и других районах страны советские войска неизменно добивались успеха.

Сегодня по-прежнему активно муссируется вопрос о жертвах, которые понесло мирное население Афганистана за 9 лет войны. Называется цифра, которая на самом деле способна поразить воображение, — 1 млн погибших. Я не думаю, что существуют основательные доказательства для такого утверждения. В истории войн, особенно длительных, нет ни одного случая, когда исследователям удалось подсчитать количество жертв хотя бы с одной, своей стороны. Даже сегодня мы не можем с полной определенностью сказать, скольким нашим военнопленным и пропавшим без вести удалось остаться в живых на территории Афганистана.

Точная статистика погибших афганцев вызывает сомнение уже потому, что в стране многие десятилетия не проводилась перепись населения. Впрочем, если бы она и состоялась, то, в силу наличия на территории Афганистана большого количества кочевников, мы располагали бы лишь относительными данными. Соответственно, невозможно провести и сравнительный анализ уровня народонаселения на сегодняшний день с тем, который существовал 10 лет назад.

Я предполагаю, что численность населения Афганистана в некоторой степени уменьшилась, по крайней мере, по двум объективным причинам. Во-первых, затяжная война резко сократила уровень рождаемости. Во-вторых, значительная часть 3 млн беженцев либо умерли от болезней, ран и издевательств на территории сопредельных с Афганистаном государств, либо отказались вернуться к себе на родину. Кроме того, как профессионал я считаю, что для уничтожения миллиона человек необходимо вести специальные крупномасштабные боевые действия, направленные именно на ликвидацию населения. Для нас это было недопустимо.

За годы войны в Афганистане личный состав 40-й армии приобрел колоссальный боевой опыт. Проверка вооруженных сил на боеспособность не являлась основной целью во время принятия решения о вводе войск, как сейчас это утверждают некоторые исследователи. Министерство обороны СССР имело возможность обучать войска действиям на местности с горно-пустынным рельефом и в сложных климатических условиях на полигонах Туркестанского и Среднеазиатского военных округов. Для этого вовсе не нужно было разворачивать 40-ю армию и вводить ее в Афганистан.

Впрочем, нельзя отрицать и того, что некоторые виды современного вооружения впервые прошли обкатку и были опробованы в боевой обстановке именно на территории Афганистана. Вместе с тем, многие образцы боевой техники и оружия дорабатывались, их приспосабливали к применению в условиях Афганистана.

К сожалению, долгие годы драматические события в Афганистане, а также деятельность 40-й армии не находили должного отражения в отечественных средствах массовой информации. Читателям приходилось довольствоваться коротенькими заметками о проведении нашими подразделениями учебно-боевых действий или занятий. Замалчивание афганской темы привело, на мой взгляд, к тому, что у многих сформировалось неправильное отношение к ветеранам этой войны. А ведь армия сильна не столько имеющимся оружием, сколько любовью своего народа.

Среди нескольких сот тысяч военнослужащих встречались, конечно же, преступники. Так было во всех странах и во все времена. Не стал, к сожалению, исключением и Ограниченный контингент советских войск в Афганистане. Но истинное лицо 40-й армии определяли солдаты и офицеры, которые не на словах знают, что такое мужество, доблесть, воинский долг.

Практически во всех частях и подразделениях 40-й армии царила уникальная атмосфера братства и взаимовыручки. Показателен эпизод, который произошел осенью 1988 г., перед завершением вывода советских войск из Афганистана. Сотни солдат и сержантов, которые должны были уже увольняться в запас, выступили с предложением оставить их еще на несколько месяцев в составе 40-й армии, чтобы не подвергать риску только что прибывших. А ведь они знали, что пуля не выбирает — молодой это солдат или не очень. Погибнуть мог каждый.

Как бы ни менялась оценка деятельности Ограниченного контингента советских войск, мое отношение к тем, кто служил в 40-й армии и воевал в Афганистане, пронизано искренним и глубоким уважением.

История 40-й армии хранит в себе множество примеров мужества и героизма. Более 200 тыс. солдат и офицеров награждены государственными наградами — орденами и медалями. 72 военнослужащим присвоено высокое звание Героя Советского Союза. 25 солдат и офицеров удостоены этого звания посмертно. Это — люди исключительной доблести. Многих из них я знаю лично по совместной службе — ныне покойных Маршала Советского Союза С.Ф. Ахромеева, генерала армии В.И. Варенникова, а также генералов Р.С. Аушева, В.А. Востротина и многих других. Их заслуги перед страной и Вооруженными Силами невозможно переоценить.

Самым скорбным итогом афганской войны является гибель наших солдат и офицеров. С 25 декабря 1979 г. по 15 февраля 1989 г. убито, умерло от ран и болезней 13 833 военнослужащих 40-й армии, в том числе 1979 офицеров и генералов. В ходе боевых действий на территории Афганистана, кроме того, погибло 572 военнослужащих органов государственной безопасности, 28 сотрудников Министерства внутренних дел СССР, а также 190 военных советников, в том числе 145 офицеров. Из-за ранений прекратили свою службу в Вооруженных Силах 172 офицера. Инвалидами стали 6669 «афганцев», в том числе инвалидами 1-й группы — 1479 человек.

В силу сложных климатических условий, способствовавших распространению в войсках Ограниченного контингента инфекционных заболеваний, инфекционным гепатитом было поражено 115 308 человек и брюшным тифом — 31 080 солдат и офицеров. Я тоже не избежал этих болезней и на себе прочувствовал, что это такое.

Во время вывода советских войск из Афганистана я приказал эвакуировать на Родину все обелиски, которые были установлены на местах гибели солдат и офицеров 40-й армии. Этим, в общем-то, и ограничивалось то, что мы могли, находясь в Афганистане, сделать для наших павших в боях товарищей.

Все было не зря…

Девять лет войны, тысячи погибших солдат и офицеров, горе матерей, неисчислимые затраты на содержание афганского населения и развитие экономики этой страны… Неужели все зря? Нет. Как бы это ни было горько, но сегодня мы вынуждены признать: Афганистан для многих, но прежде всего для нас самих, оказался ярчайшим примером того, что силовые методы решения политических проблем бесперспективны. Нынешние и будущие политики, на мой взгляд, постоянно должны помнить о том, что не должно быть разрыва между целью и средствами ее достижения. Только взаимное согласие, только переговоры, только достижение компромисса помогут выйти из тупика. Это единственно верный путь при разрешении любых, на первый взгляд сложных, проблем. В противном случае даже самые благие намерения не станут гарантией от увеличения числа жертв вооруженных конфликтов. Игнорирование афганского опыта урегулирования внутриполитических проблем, например, нынешними лидерами бывших советских республик, привело к тому, что лишь в 1992 г. в результате межнациональных конфликтов погибло более 150 тыс. наших соотечественников. Это в 10 раз больше, чем за все 9 лет афганской войны!


Такой длинный мост…

14 февраля я проснулся как обычно, в половине 6-го. Ночной холод гор еще давал о себе знать, но чувствовалось, что днем уже можно будет ходить без теплой меховой куртки. Настроение было прекрасным.

Почти всю армию мы уже переправили на нашу сторону. В Афганистане остались лишь два разведывательных батальона, которые на двух участках, возле Термеза и Кушки, должны будут завтра пересечь государственную границу.

Последний командный пункт 40-й армии с середины января находился в Ташкургане, на территории одного из мотострелковых полков. Город этот расположен примерно в часе езды от границы, на пересечении трассы Кабул — Мазари-Шариф. Для нас это было удобно прежде всего потому, что по соседству находился аэродром, использовавшийся ВВС армии.

Лет 10 назад, до прихода советских войск, окрестности Ташкургана представляли собой голую и никем не обжитую землю. Сейчас же афганцы по-хозяйски ходили по теперь уже бывшей территории полка и, громко переговариваясь между собой, приценивались к доставшимся им опустевшим казармам.

Из всей оперативной группы штаба армии к тому времени в Афганистане осталось не больше 25 офицеров. В основном это были «первые лица» — начальники служб и родов войск. В 10 утра наша небольшая колонна двинулась в сторону Хайротона — поближе к границе и ожидавшему нас разведывательному батальону. Этот город долгое время был одной из основных наших перевалочных баз — от советского Термеза Хайротон отделял лишь небольшой мост. Войска достаточно хорошо освоили этот район, поэтому нам было где разместиться. Я часто бывал здесь раньше, в том числе и в военном городке дорожно-комендантского батальона, где мы остановились. Еще два месяца назад здесь было шумно, теперь осталось всего 300 солдат.

Составляя точный график вывода армии, мы заранее спланировали, что, переехав с остатками штаба на новое место, почти вплотную к границе, предпоследний день посвятим анализу докладов от всех командиров, в том числе и тех, чьи части уже давно находятся на территории Советского Союза. Мы должны были еще раз проверить и окончательно убедиться, что больше в Афганистане из состава 40-й армии никого нет.

В первой половине дня позвонил генерал-полковник Иван Владимирович Фуженко. На должности командующих войсками военных округов — он Туркестанского, а я Киевского — мы были назначены одновременно в середине января. Однако я с 40-й армией еще находился в Афганистане, а он уже вступил в должность. Я сказал ему, что практически вся работа по выводу войск завершена. Завтра утром последний разведывательный батальон выйдет из Афганистана. Лично я на мосту буду ровно в 10 утра по местному времени.

В тот же день у меня состоялся короткий разговор с Министром обороны маршалом Дмитрием Тимофеевичем Язовым. С первых же слов я понял, что он очень взволнован. Оказалось, что в Министерстве иностранных дел возникла небольшая паника — кто-то из сотрудников совершенно неожиданно обратил внимание на то, что Женевскими соглашениями определен срок вывода советских войск из Афганистана до 15 февраля. Другими словами, если договор выполнять буквально, уже 14-го вся 40-я армия должна находиться на территории Советского Союза. В Москве не на шутку забеспокоились. Наверное, не в одном кабинете судорожно искали решение — как вывернуться из такого достаточно щекотливого положения.

Мы же, анализируя текст соглашений в штабе армии, «споткнулись» на дате вывода еще недели полторы назад. Сразу же провели несколько консультаций, в том числе и с находившимися в Кабуле наблюдателями Организации Объединенных Наций. Руководитель контрольной группы связался со штаб-квартирой ООН в Нью-Йорке. Видимо, не желая осложнять обстановку, там решили не придавать большого значения подобной мелочи — цифра «15» позволяла нам выйти из Афганистана 15 февраля включительно.

Я подробно рассказал Д.Т. Язову о позиции наблюдателей ООН и добавил, что волноваться уже не из-за чего. Однако чувствовалось, что министр не совсем удовлетворен, и после нашего разговора он обязательно еще раз проверит все по своим каналам.

Затем я доложил ему, что на восточном и западном направлениях вывода войск осталось по одному батальону и по 30 боевых машин пехоты. Язов поинтересовался, как будет осуществляться охрана оставшихся на афганской территории наших частей. По его информации, душманы решили напоследок устроить «варфоломеевскую ночь» и совершить несколько диверсий на складах и базах, которые недавно были переданы под охрану правительственным войскам.

Мы тоже не исключали такого варианта развития событий. Хотя разведку не прекращали вплоть до последнего момента, тем не менее, подобных данных у нас не было. Все-таки решили подстраховаться. Разведывательный батальон был нами оставлен прежде всего потому, что Хайротон входил в зону ответственности этого подразделения. Разведчики отлично знали местность и должны были не допустить в последнюю ночь как раз того, о чем говорил Язов.

В конце разговора он неожиданно спросил: «Почему вы выходите последним, а не первым, как положено командиру?» Я ответил, что решение такое принял сам как командующий армией и считаю, что 5,5 лет моего личного пребывания в Афганистане позволяют мне несколько нарушить армейскую традицию. Язов и не одобрил, и не возразил — промолчал. Впрочем, даже если бы он и запретил, я все равно бы ушел последним.

Через несколько минут позвонил генерал армии Николай Иванович Попов. Он долгое время командовал войсками Туркестанского военного округа. Примерно за полгода до начала вывода армии его назначили главкомом войск Южного направления. Из Баку он прилетел потому, что отвечал за встречу 40-й армии на последнем этапе.

Почти все дела по выводу были уже завершены. Солдаты и офицеры разведывательного батальона, кроме тех, кто стоял на постах, готовились к завтрашнему маршу — проверяли технику, подшивали подворотнички. Многие ходили по пояс раздетые — выстиранная форма висела на спинках кроватей и ждала своего часа. Мне почему-то показалось, что многие разведчики, точно зная, что утром война для них закончится навсегда, наслаждались своим положением последних оставшихся в Афганистане. Будь их воля, они, наверное, согласились бы пожить вот так здесь еще пару дней.

Остаток дня проходил как-то неопределенно и долго. Даже обедать не хотелось — первое есть не стал, на второе была перловая каша и, как всегда, чай.

Хайротон в течение всего времени нашего пребывания в Афганистане был одной из крупнейших перевалочных баз. Все 9 лет войны сюда без перерыва шли вагоны с военной и гражданской техникой, продовольствием и медикаментами. Мне ни разу раньше не приходилось бывать на таких базах. Напоследок захотелось посмотреть — что же и как там хранится. Мы договорились с ее начальником — местным афганцем — о небольшой экскурсии.

Склады в Хайротоне занимали огромную площадь — недели не хватит на то, чтобы все осмотреть. Сама база была поделена на два сектора — гражданский и военный. Чего там только не было! Помню, нас подвели к крытому вагону. Сопровождавший нас афганец на отличном русском языке сказал, что пломбу на этом вагоне он вскрыл лишь несколько дней назад. Оказалось, что с 1979 г. в нем хранились кондитерские изделия. Все это время леденцы, до которых ни у кого не дошли руки, таяли по соседству с Термезом — в нескольких километрах от полюса тепла. Рядом хранились непонятно для чего отправленные в Афганистан тракторы, садовые тележки, шифер, цемент, сахар, мука. Не десятки, а сотни тысяч тонн того, в чем наша страна сама испытывала недостаток.

Афганец был распорядительным мужичком. Он искренне сожалел, что мы уходим. Через день-другой основная дорога на Кабул окажется закрытой. Дескать, и при нас им было тяжело отсюда что-то вывезти — вон сколько осталось. Теперь же все будет растащено: охрана базы передается правительственным войскам Афганистана. А как они «охраняют», он прекрасно знал. И мы тоже.

После возвращения в расположение батальона я приказал построить всех свободных от службы солдат и офицеров. Мне хотелось посмотреть, как они готовы к завтрашнему дню. Батальон должен был начать движение по моей команде в половине десятого утра. От нашего последнего места расположения до границы — не больше километра. Они должны были пройти этот участок, пересечь мост, выйти на большой плац в Термезе, построиться там и ждать меня.

Я на бронетранспортере — командно-штабной машине, оборудованной специальными средствами связи, должен был переходить границу самым последним. Позже, когда закончилось построение, я попросил тщательнейшим образом проверить этот бронетранспортер, чтобы, не дай Бог, он неожиданно не заглох на мосту.

Подоспел ужин. Под треск небольшого транзистора посидели перед тарелками с жареным хеком, подумали-погоревали. На душе стало как-то пусто. Во всяком случае, у меня. Схлынула приподнятость последних дней. Впереди была полная неизвестность, а позади — пустота, какой-то провал.

На территории полка стояло несколько сборно-щитовых домиков, обычных казарм. В одном из них, отведенном для командующего, я и провел свою последнюю ночь в Афганистане. Не спалось. Я не хотел думать о том, что пришлось здесь увидеть и пережить. Но независимо от желания одно за другим в памяти всплывали лица. Много лиц. И выживших, и тех, кто погиб в этой стране.

В последние недели я все чаще размышлял о своем будущем. И чем ближе было окончание войны, тем более отчетливо возникала необходимость как-то налаживать свою теперь уже мирную жизнь. Бесконечно долго жить без сыновей я не мог — парни должны иметь рядом отца. Но я прекрасно знал, что командующий войсками округа постоянно находится на службе. Младший же, Андрей, должен был пойти тогда во второй класс.

Моя мирная жизнь могла стать полной лишь в том случае, если бы рядом находился близкий и любимый человек. Я счастлив, что в лице Фаины обрел такого человека. Она очень красивая и умная женщина, с доброй душой и чувством любви и заботы о детях, родных и друзьях. Могу сказать и о том, что однажды, уже после войны, Фаина спасла мне жизнь.

Примерно в 4 утра я все-таки задремал, хотя сном это назвать было нельзя. Я всегда вожу с собой будильник, но на этот раз проснулся раньше, чем он зазвенел. Не проснуться в этот день было нельзя. В батальоне, видимо, спали так же, как и я. Около 5 утра уже начали прогревать двигатели, ходить, шуметь, смеяться. Кто-то затянул песню.

Последние посты охранения сняли еще до завтрака. Кто-то тогда пошутил: «Что ж, теперь придется обходиться без защиты с южной стороны».

В начале 9-го я позвал адъютанта, чтобы он со всех сторон осмотрел меня в форме. Он долго смотрел оценивающим взглядом и, в конце концов, кивнул головой — нормально.

В это время батальон уже был готов к движению. Боевые машины пехоты стояли ровно друг за другом, находившимся рядом солдатам оставалось только запрыгнуть на них. Я приказал построить батальон. Зная о том, что нам уже не придется встретиться, я поблагодарил их за все и сказал, что в этот особенный день разведбат 201-й дивизии войдет в историю как последнее подразделение советских войск, покинувшее территорию Афганистана. Тогда я еще не предполагал, что через четыре года этой дивизии снова придется выдерживать колоссальную нагрузку, но на этот раз уже на территории Таджикистана.

Мы еще раз уточнили порядок и скорость движения, особенно по мосту. На советском берегу, в Термезе, нас встречало очень много людей, среди которых были и родственники погибших солдат и офицеров. Некоторые из них, получив извещения и даже похоронив своих близких, все равно надеялись: вдруг он живой, вдруг сейчас выйдет? Чтобы никто случайно не пострадал, я приказал двигаться по мосту с минимальной скоростью.

Батальон занял свои места на технике, а я прошел пешком вдоль всего строя. Мой бронетранспортер стоял в начале колонны. Я смотрел на него с еле сдерживаемой радостью. Огромный груз с плеч был уже свален. Мне никому не нужно было звонить. Даже если бы захотел — все равно нет связи. Ни ЗАСа, ни ВЧ — ничего. В моем распоряжении здесь, в Афганистане, вместо множества телефонных аппаратов осталась лишь одна трубка радиосвязи на БТР. И батальон всего один…

Поднявшись на БТР и наблюдая за последними приготовлениями к маршу, я подумал, что такой армии, как 40-я, уже никогда не будет. Такой уникальной. Не только с точки зрения специфики выполняемых задач. Таких людей уже не собрать. И я оказался прав.

По мере вывода части 40-й армии разъезжались по всей территории Советского Союза. Они уезжали туда, откуда пришли в Афганистан. С одной стороны, это был закономерный итог. С другой — мы постоянно, особенно в последнее время, когда о нас говорили чрезвычайно много, обращались с просьбой сохранить название армии. Почему не принято решение о награждении армии? В душе еще надеялся, что, может быть, именно в этот день, 15 февраля, будет объявлено о том, что, скажем, в связи с завершением вывода армия награждается орденом. Ближе к завершению войны мы несколько раз в телефонных разговорах подсказывали руководству, что не наградить 40-ю армию, например, орденом Красного Знамени было бы несправедливо. Чувствуя, что дело не движется, подготовили несколько писем на имя Министра обороны и Президента СССР. Как оказалось, напрасно.

40-я армия была необычной. В нее входили четыре дивизии — три мотострелковые и воздушно-десантная — и несколько отдельных частей. За всю историю наших Вооруженных Сил не было такой армии, которая располагала бы собственными военно-воздушными силами. Особую мощь придавало большое количество батальонов специального назначения — их было восемь. И это наряду с десантниками и разведчиками — самыми подготовленными подразделениями. Кроме того, армия была внушительной и по численности личного состава – максимальное число доходило до 120 тыс. солдат и офицеров. В начале 1988 г. уже начался вывод некоторых подразделений, и на момент подписания Женевских соглашений в Афганистане находилось около 100 тыс. человек.

В последние минуты перед началом движения я пытался представить себе картину встречи последних батальонов. Как она будет организована? То, что произойдет в Термезе через час-другой, я примерно знал. Руководители района все время были на высоте – они несли на себе основную тяжесть организации встречи выводимых частей на протяжении нескольких месяцев. Почти год через границу ежедневно проходили колонны. Солдатам нужно было не только улыбаться, а размещать и кормить их.

Хорошо, в Термезе все закончится. А дальше? Я не мог даже предположить, что после 9-летнего пребывания 40-й армии в Афганистане нас так никто из руководства страны и Министерства обороны и не встретит. Если ни у кого из руководителей не нашлось времени (а скорее всего, желания), чтобы приехать в Термез, ничто не мешало через полторы-две недели пригласить в Москву на какой-нибудь скромный прием хотя бы тех, кто командовал частями 40-й армии в течение 9 лет. Причем устроить его должно было не Министерство обороны, поскольку решение о вводе войск принимали не военные. С одной стороны, я до сих пор помню, как нас обнимали, и бросали под гусеницы машин цветы, поздравляли и целовали. С другой — ни один начальник в Москве даже не задумался о том, чтобы как следует организовать встречу 40-й армии. Ведь не мы же должны были себя поздравлять. Попытка не заметить выхода 40-й армии из Афганистана стала очередной бестактностью тех, кто работал в Кремле. Мне кажется, что ошибки своих предшественников Горбачев и его сподвижники походя, как бы между прочим, пытались свалить и на нас. Дескать, не стоит встречать тех, кто выжил в Афганистане, — это не та война, о которой нужно помнить. А ведь Москва напрямую держала связь с 40-й армией и руководила ее деятельностью. Наверное, из огромного аппарата Правительства страны или Министерства обороны можно было хоть кого-то отправить встречать нас в Термез, все-таки не каждый день мы завершаем вывод войск из Афганистана.

Мне доложили о том, что к маршу готовы все. Я мельком взглянул на часы и дал команду: «Заводи!» Ребята постарались: с места разведчики тронулись все как один, что бывает крайне редко. Вся колонна прошла мимо меня. Уже тогда у многих на глазах были слезы. Не от ветра, естественно.

Я уже говорил о том, что вывод войск проходил по двум направлениям и большинство моих заместителей были вместе с подразделениями. Кто-то уехал раньше, кто-то — в последний день. На основном направлении находился член военного совета армии — начальник политуправления генерал Александр Захаров. Он ехал на первой машине последней колонны.

Я немного подождал, и ровно в 9:45 колеса моего БТР начали отсчитывать последние сотни метров по афганской земле. Подъехал к мосту. На небольшом повороте в окопчике сидели наши пограничники. На ходу я им махнул рукой и крикнул: «Счастливо! Будьте бдительнее, потому что нас в Афганистане больше нет».

На мосту не было ни души — он был совершенно пуст. Только впереди видно множество людей. Когда мы проехали середину моста и пересекли линию, обозначавшую государственную границу, увидел стоявших, по-моему, самыми первыми Михаила Лещинского и Бориса Романенко, специального корреспондента и оператора Центрального телевидения. Не доезжая до них метров 70, я остановил бронетранспортер, спрыгнул с него и пошел пешком.

Примерно за неделю до этого на моем командном пункте в Ташкургане побывала группа, которую возглавлял в то время первый секретарь ЦК ВЛКСМ Виктор Мироненко. Прилетели главный редактор «Комсомольской правды» Александр Фронин с журналистами, Саша Розенбаум, Иосиф Кобзон. Это был последний «культурный набег» из Союза.

Кстати, последний приезд Иосифа Кобзона в Афганистан был девятым по счету. Впервые в частях Ограниченного контингента он побывал в апреле 1980 г. Я бесконечно люблю этого человека. Не перестаю удивляться его искренней заботе о друзьях и просто знакомых людях. Иосиф — удивительный, совершенно уникальный во многих отношениях человек. В тяжелые минуты я всегда чувствую его поддержку. Вместе с ним в 40-ю армию прилетали многие эстрадные исполнители. У нас побывали Валерий Леонтьев, Владимир Винокур, Лев Лещенко, Эдита Пьеха. Я благодарен этим людям за настоящее искусство, которое они дарили солдатам и офицерам Ограниченного контингента.

Я где-то неосторожно обмолвился, что после перехода границы повернусь в сторону Афганистана, посмотрю на этот мост и скажу все. Но только не вслух, а молча, про себя, чтобы никто об этом не знал. И вот теперь Фронин допытывался: «Ну, хоть примерно… Я не сейчас, потом об этом напишу… Но что Вы скажете?» Я же не мог ему ответить, что я по-русски емко помяну тех, кто отправил в Афганистан армию. Это — во-первых. А во-вторых, я просто хотел вспомнить тех, кто не дожил и не дошел до этого дня, извиниться перед их матерями.

До того как мы поравнялись с Михаилом Лещинским, я приостановился и, сдержав свое слово, негромко, но ясно сказал несколько фраз. На бумагу они не ложатся.

Потом с Лещинским. Первый вопрос: «Что вы испытываете?» Конечно, радость и облегчение от того, что все завершено. И еще я ему сказал, что всем нашим солдатам и офицерам, которые прошли этот ад, нужно ставить памятники. И что за моей спиной не осталось ни одного военнослужащего 40-й армии.

Я далеко не сентиментальный человек, но говорить было трудно. Перехватило горло, еще немного — и навернулись бы слезы.

Когда мы с ним закончили разговор, я повернулся и пошел в сторону встречавших, увидел выбежавшего Максима. Он повис на мне, и я действительно не выдержал. Боря Романенко позже заметил, что я очень долго держал сына за плечи. Я просто ждал, чтобы нахлынувшая волна чувств прошла.

После этого я снова поднялся на бронетранспортер и метров 800 проехал до того места, где уже построился только что выведенный батальон. Людей было очень много. Я доложил генералу армии Попову, что вывод войск из Афганистана полностью завершен. Все присутствовавшие были рады и особенно хорошо восприняли именно эту фразу. Мы поднялись на трибуну. Примерно полчаса продолжался митинг. Обычно в такие моменты не запоминаешь, кто о чем говорил, но все говорили о хорошем.

После митинга я спустился вместе с офицерами с трибуны и еще раз оказался в окружении корреспондентов. В основном, зарубежных. Наших почти не было — они или не прорвались туда, или им уже все было ясно.

Вместе с Поповым мы сели в ожидавшую «Волгу», и нас повезли в какое-то кафе. Там уже были накрыты столы. Меня до сих пор не покидает ощущение, что все происходило как-то скомкано. Местные власти отнеслись к нам очень хорошо, все было сделано на высочайшем уровне. Но, честно говоря, хотелось, чтобы праздник в полной мере ощутили и солдаты разведывательного батальона. Я надеялся, что их встретят так же, как и первые колонны в мае 1988-го. Тогда прямо на плацу, где только что закончился митинг, были расставлены огромные столы, которые, как мне рассказывали, ломились от угощений. Не было только спиртного — в то время все выполняли указ.

Насколько я понял, нас привезли в столовую обкома партии — там был телефон ВЧ. По этому аппарату я позвонил Дмитрию Язову и доложил, что задача выполнена, все вышли, и потерь нет. Он без особой радости и теплоты поздравил, поблагодарил и повесил трубку.

После этого на душе стало пусто.

Небольшой прием прошел очень сдержанно. Не хотелось вообще ничего. Первый тост был за 40-ю армию. Второй – за командующего. И третий тост — святой афганский — за тех, кто там погиб. Как-то очень скоро начали расходиться. Я со всеми попрощался. Не хотел, чтобы со мной кто-то ехал.

Следующий день начался с того, что я проспал. Хотя за все время службы в Афганистане просыпался в одно и то же время — ровно в половине 6-го. На меня сразу навалилось немое спокойствие мирной жизни. Схватил было трубку городского телефона — кому звонить? По каким номерам? Мы с сыном быстренько умылись, собрали вещи — чемодан, спортивную сумку и две коробки, в одной лежала видеокамера, купленная незадолго до вывода, в другой — подаренная афганцами дыня, а зимой в Киеве это просто роскошь, — и поехали из домика, где мы с ним ночевали, в гостиницу.

Я по-прежнему оставался командующим армией. Теперь, правда, уже выведенной из Афганистана. У нас было заведено: каждый день, независимо от происходящих событий, мы оценивали боевую обстановку и уточняли задачи подразделениям. Так и пошло. После завтрака вместе с офицерами управления армии мы уточнили график отправки частей. Кто-то должен был ехать железной дорогой, кто-то уже находился в пути, одни грузились, другие только готовились…

Пришлось активно отбиваться от репортеров. В день выхода из Афганистана я им, конечно же, ни в чем не мог отказать. Теперь же нужно было более детально заниматься армией. После короткого совещания я вышел из военной гостиницы и увидел журналистов возле контрольно-пропускного пункта. Они меня тоже заметили. Мне не хотелось отвлекаться от дел и повторять то, что уже было сказано на пресс-конференции в Кабуле и вчера на мосту. Я попросил одного из офицеров передать журналистам, что до прилета в Киев мне не хотелось бы устраивать какие-то встречи.

18 февраля я уже как командующий войсками Киевского военного округа после небольшой остановки в Ташкенте, улетел к новому месту службы. Тогда я еще не мог предположить, что жизнь в своей родной стране, которая нам снилась короткими и тревожными ночами, будет ничуть не легче, чем в Афганистане, на войне…

ServerCode=node2 isCompatibilityMode=false